Змеиного рода начни истребленье.
Всех змей ты сожги ради праведной мести,
А Такшаку злобного — с прочими вместе.
Тем самым и мне ты окажешь услугу:
Мне Такшака — враг. Помоги мне как другу".
От слов этих сделался царь воспаленным,
Как пламя, слиянное с маслом топленым.
Он крикнул советникам, крикнул вельможам:
"Змеиное племя дотла уничтожим!
Мы жертвенное совершим приношенье,
Змеиного рода устроим сожженье!
Идемте же, следуя мудрым заветам!.."
Главу "Махабхараты" кончим на этом.
Совет змей
В то время владыкой змеиной державы
Был Васуки, опытный, сильный, лукавый.
Ему причиняло печаль и терзанье
Ужасное матери змей предсказанье:
"Придет властелин в заповедное время,
Придет — и сожжет он змеиное племя".
Чтоб как-нибудь сердце свое успокоить,
Решил он совет государства устроить.
Пришли на совет всевозможные змеи:
Монахи, врачи, мастера, чародеи,
Гуляки, ученые, стражи, вельможи
И воины с пышной раскраскою кожи.
Их множество было — усердных и праздных,
С красивой наружностью и безобразных,
Но, разных, не схожих, — друг с другом сближало
С губительным ядом жестокое жало!
Так Васуки начал: "Вы знаете, братья:
Над нами нависла угроза проклятья.
Быть может, найти избавленье сумеем
От ужаса, ныне грозящего змеям.
Ломая преграды, с опасностью споря,
Мы средство находим от всякого горя,
Но это несчастье с другим несравнимо:
Проклятие матери неотвратимо!
Поныне, как вспомню я слово проклятья,
В испуге, в тоске начинаю дрожать я.
Я слышал, как вскрикнула мать на рассвете:
"Да будьте вы прокляты, злобные дети!"
При этом присутствовал Брахма извечный,
Творец изначальный, творец бесконечный.
Одобрил он матери каждое слово,
И стали мы жертвами жребия злого.
Да, гибель грозит поголовная змеям,
Проклятие матери мы не развеем,
Но, может быть, меры предпримем поспешно,
Чтоб месть властелина была безуспешна,
Чтоб с нами бороться Судьба побоялась,
Чтоб месть Джанамеджаи не состоялась".
Так начали змеи совет многошумный.
Одни зашипели, весьма скудоумны:
"Мы примем подвижников мудрых обличье,
Являющих кротость, добро и величье,
Царю Джанамеджае скажем веленье:
"Ты праведных змей отмени истребленье".
Но им возразили ученые змеи:
"Вы глупы. Нам действовать надо хитрее.
К царю мы придем как советники, слуги.
Окажем его государству услуги.
От нас он захочет услышать сужденье:
Как надобно змей совершить всесожженье?
Тогда-то придумаем сотни препятствий.
Его мудрецов обвиним в святотатстве.
Царю мы свои приведем толкованья,
Примеры, и доводы, и основанья,
Докажем, что гибель змеиного рода
Для мира — несчастье, напасть и невзгода.
А если он хитрых речей не оценит,
А если сожжения змей не отменит,
То мы позовем остроумного змея,
Который, как бы о владыке радея,
Предстанет как жрец, с ним согласный во взглядах
И сведущий в жертвенных сложных обрядах.
Войдя к властелину в доверье сначала,
Вонзит в Джанамеджаю грозное жало.
Когда же царя он смертельно отравит,
То змей от погибели страшной избавит".
Но добрые змеи тогда возразили
Ученым: "О нет, не желаем насилий!
Должны мы о деле судить без пристрастья:
Не даст нам убийство покоя и счастья.
В опору возьмем, если беды нависли,
Невинность души, целомудрие мысли!
Убийство — ужаснее всех беззаконий.
Чем будете жаждать его исступленней,
Тем раньше погибнете смертью презренной:
В убийстве заложена гибель вселенной!"
"Ошиблись равно, — изрекли чародеи,-
Ученые змеи и добрые змеи!
Мы тучами станем и ливнем зловещим,
Как молнии, мы, извиваясь, заблещем.
Мы жертвенный пламень водою потушим,
Тем самым и замысел царский разрушим".
"О братья! — воскликнули змеи-святоши,-
Давайте мы вспомним обычай хороший.
Чем эти пустые вести разговоры,
Пусть ловкие змеи, умелые воры,
Похитят и ковш и сосуд для обряда
У спящих жрецов. Так возникнет преграда.
Возможна, друзья, и другая помеха,
Чтоб дело царя не имело успеха.
Прикажем бесчисленным двинуться змеям,
Народ искусаем и ужас посеем.
А то мы вползем в человечьи жилища,
И змеями будет испорчена пища.
Окажутся в пище моча, испражненья,-
Откажется царь от обряда сожженья!"
"Мы станем жрецами, — сказали вельможи,
К владыке придем, с многомудрыми схожи,
Огромной потребуем жертвенной платы,
И царь Джанамеджая, страхом объятый,