На очередном привале ближе к вечеру к нам подошёл европейский зажравшийся хряк. Он сразу предложил мне доллар за бутон. Я ему продал её. Фотоаппарат беспрестанно щёлкал снимки без цели и причины.
Дети постоянно стремились нам что-то впарить. Маленьких делали торгашами из-за жалостного вида, сразу хотелось купить у ребёнка. Но мы только пожрать покупали. Одна девочка увела нас в своё кафе, а до этого я с ней сторговался с пяти долларов до двух за тарелку риса с говядиной и кусок приличный. Один хитрожопый паренёк лет десяти увязался за нами в одном из храмов. Мы его сразу раскусили, он и фоткать нас хотел и показывал нам пальцем на всё, что мы могли увидеть сами. Но испанец не выдержал и подал ему доллар.
Это путешествие было таким же бесцельным, потому что у любого человека есть только лишь одна-единственная возвышенная цель.
К багровому вечеру мы снова вернулись к главному зданию, чтобы полюбоваться изумительным закатом. Испанец оказался отличным компаньоном в исследовании Ангкор Вата. Мы облазили все входы и выходы, на крышу залезали. Смотрели на ряженых кхмерок, что медленно танцевали свои умопомрачительные танцы. Сотни фоток распирали изнутри аппарат: будет, чем заняться во время ночёвки под открытым небом. Мне очень-очень везло с ночлежным приютом: я лучше б в России несколько дней спал на улице, чем один раз в этих вечно влажных и кишащих всякой мелюзгой джунглях.
Одновременно последний вечер в Камбодже. Мы вернулись к Тилопе. Вместе поужинали на улице. Мне очень понравилась в ЮВА дешёвая уличная еда. Я попросил у джайна ноут и пробил вписку в Бангкоке.
Таиланд был моим прирождённым королевством. Моё появление на свет в Россию было величайшей ошибкой места. Я всю жизнь прожил в Сиаме, поэтому я не понимал русских. У меня никогда не было ничего общего с РФ.
Как только моя непослушная нога ступила на родную землю, я услышал в собственном шуме Махавиру. Здесь Махавира молчал о Саллекхане. В Таиланде я почуял саммасати, как нескончаемый лавовый поток всепожирающей любви. Там я был любовью.
Сразу же меня очень развеселило левостороннее движение. Впервые я стопил левой ладонью. В автостопе я никогда не держал руку напряжённой, полностью вытянутой и поднимающей палец вверх. Я стопил, как свергнутый император — чуть приподнимал расслабленную руку углом градусов на 30–40, не впадал в крайности, во всём применял баланс.
Остановилась девушка. Она очень плохо говорила по-английски, но мне смешно было чёт, ей тоже весело было. Так грустно: она наверно ошибочно думала, что если я говорил ей слово Бангкок, то хотел, чтобы она меня до него довезла. Как я мог ей удовлетворительно объяснить, что мне надо было просто по пути, неважно сколько километров. До столицы было далековато. Эта девушка подбросила меня на автостанцию и купила мне билет на автобус. Я не мог ничего ей возразить. Как я мог ей сказать, что не нужно было покупать мне ничего. Господи Махавири, она всё время улыбалась, проводила меня до автобуса, посадила, поцеловала и ушла обратно в свою тачку. Способна ли была на такое русская девушка: нет, никогда. Русские девахи жили только ради одного: чтобы лично получать. Они даже детей рожали, чтоб с них зарабатывать в обозримой перспективе. Русская девушка не способна была отдавать, она всегда делала одолжение. Каждая третья была фригидной, каждая третья миловидной. Я самостоятельно разработал гипотезу, что именно холодные, фригидные девочки и почитали анальный секс. Мне оставалось лишь встретить её из ванной чуть одетой, посадить себе на колени. Там у неё уже всё чисто, через трусы просачивалась анальная смазка на водной основе с календулой. Она сама заложила себе полный зад смазки перед зеркалом в ванной. Она хотела, чтобы я сразу вставил в неё без необычайных пышных церемоний. Вставил ей прямо ей в жопу. Она была голубой. Голубые девушки трахались только в задницу. Отличий во внешности у таких не было вообще никаких, они все просто хотели, чтобы их в сраку долбили и всё. Всю дурь девки так себе вышибали.
И больной человек, из которого Иисус изгнал Сатану, встал на ноги, ибо сила жизни вновь вернулась к нему. Он сделал глубокий выдох, и глаза его обрели ясность, ибо боль полностью оставила его. И он бросился на землю, где стоял Иисус, и целовал следы его ног, и слёзы лились из его глаз.