Поэтому это государство вымирало и обязательно окончательно вымрет ведь из всех девочек лепили шлюх и проституток. С достижением совершеннолетия они просто распределялись на два лагеря: открытые и латентные. Самое забавное, что обе стороны порицали друг друга. Единственная милость, которую я был способен подавать этим милым сучкам это моё тело и то не всем. Вся моя критика и все мои неверные суждения происходили только из безграничной любви к страдающим существам, никогда из ненависти.
Я думал с таким настолько стремительным развитием технологией, с таким упрощением коммуникаций между людьми всё должно качественно измениться. Но это всё не про Россию. Я никогда в жизни не ходил на выборы, никогда не просил у родителей и у тебя денег.
Меня по-прежнему беспокоили подкожные волдыри на верхней части шеи и под подбородком. Они просто вырастали и жили своей жизнью месяцами не воспаляясь и не исчезая. Кто-то шепнул про искусственный загар. Я начал ходить в солярий, чтобы не только убить эти кожные гадости, но и стать более соблазнительным, весна ведь на дворе. В маршрутке по дороге домой, на заднем сидении не по своей инициативе я познакомился с девушкой Настей. Мы вышли на одной остановке и легко прошли во дворик, где сели на качели, на улице было уже не очень холодно. Она была студенткой и училась в Саратове. У Насти была замотана бинтом голова. Она рассказала мне, как культурно отдыхала в ночном клубе и какой-то неуравновешенный мужчина разбил о её голову пивную кружку за отказ познакомиться. Я качался и слушал всё это. Мы обменялись контактами и разошлись по домам. Она была очень небольшого роста с птичьим лицом и стрижкой до плеч. Мне не понравилось её тело. Мы снова увиделись в реале, купили по большой сигаре и пошли ко мне. Она пребывала всегда в хорошем настроении и улыбалась. Мы сели на разложенный диван и закурили те сигары, мне не понравилось и я отдал ей, она была курящей. Я поставил таймер на фотоаппарат и мы удачно сфотографировались вместе на том самом месте, где я недавно мучился с Урсулой, представляя вместо неё другого человека, чтобы кончить.
Я свободно обсуждал с Настей женские тела. Она встала во весь рост и оголила передо мной свой плоский животик. Она наверное хотела заняться со мной нелюбовью, но почему она снова заправила кофту в штаны, почему не сняла её. Мы сидели и слушали музыку, а потом она начала собираться домой. Я проводил её до перекрёстка, где Тяжмаш и поцеловал в губы. После этого она сказала, что так надо было сделать раньше. Настя перешла дорогу, я повернулся и зашагал домой. Больше я её живой никогда не видел.
Я сделал так, что Урсула увидела снимок, где я сижу и обнимаю Настю за надплечье. Это была ей незаслуженная месть за то, что я не пережил с ней сексуального экстаза. Она даже брезговала трогать мой член, когда не было эрекции. Такие девушки годились только для размножения. Таким надо было запретить подходить к мужчинам хоть на метр, чтобы не травмировать одним только своим присутствием не говоря уж о мёртвом, бесчувственном сексе.
Урсула сообщила, что у неё был припадок, поднялась температура и ей вызывали скорую. Вот и её любовь от одной фотографии превратилась в ненависть. Она по-любому что-нибудь разбила из посуды, стакан дешёвый или ложку швырнула. Урсула кричала там в своём Татарстане о ревнивой ненависти ко мне: хотя непонятно почему так. Это означало, что этот человек жил в крайностях, сегодня люблю — завтра ненавижу, сегодня голодаю — завтра обжираюсь, сегодня трахаюсь — завтра воздерживаюсь. От таких людей стоило держаться подальше и выводить на чистую воду как можно раньше пока всё не зашло слишком далеко.
Наше письменное общение предсказуемо меркло, я же больше не её парень, хотя это было невозможно представить. Страшно подумать, что Урсула успела навоображать у себя в уме по поводу меня после той незабываемой ночи нелюбви. Она была настолько слепа, что не смогла разглядеть насколько мне было безразлично. Мне не нравилось её тело, не нравилось лицо, а значит она не представляла для меня никакого животного интереса.
В июне стукнул ровно год моей верной госслужбе. Я всегда всё делал правильно, но всё равно возненавидел эту скверную работёнку. Программа зависала всё на большее и большее время, очереди в окно всё длиннее и длиннее, оскорбления в мой адрес всё грубее и грубее. Я никогда не ошибался, просто не поспевал. Начальство прозвало меня очень безынициативным работником. Да пошли они в жопу. Замруководителя сидела там в отдельном кабинете, сраку почёсывала да бамажки подписывала, упрекала меня, что я не отвечал письменно на жалобы, а просто звонил по телефону и беседовал устно. Спустилась бы хоть раз на первый этаж, посмотрела какие кипы бамажек были у нас — людей не видать. Юристы вечно донимали, хотя сами тоже страдали, у них тоже был бурлящий ад: два законника против десятков тысяч исков по неуплате. Я видел их лица, понимал их без слов. Надо было бежать оттуда не раздумывая, но некоторые люди настоятельно посоветовали мне дожить до отпуска, а там видно будет.