Хата с алкашом Вадимом стала меня отторгать. Грязное не могло отталкивать грязное, но почему я. Я был просто временным явлением, я никого не пронимал. Ну как никого, тебя.
Это была поздняя безлиственная осень. Глубокое уныние. Я пошёл учиться на водительские права. Инструктор только как меня не оскорблял, когда понял, что это меня не касается. Как же он наслаждался этим, когда орал мне чуть ли не в ухо на особо трудных ситуациях, на этих сраных кольцах. Он был контуженый танкист. Я его понимал и молча соболезновал. Когда меня с автошколы своевременно предупредили, что на него многие жалуются и предложили сменить учителя я отвечал, что всё было нормально. Этот инструктор стал помягче, видимо его огрели наконец как следует те, кому ещё не всё равно. В последний с ним мой водительский день я поехал далеко за город. Он раскаивался, что постоянно проводил уроки вождения со мной короче, чем надо и этим самым экономил на бензине. Он напрасно думал, я ничего про него не знал. Я рулил среди необозримых равнин великой Саратовской Луки, созерцал первобытные красоты Жёгалевских гор. Я ведал, что в предельной глубине этих гор проживали маненькие джябжики и анапчики. Мне очень хотелось стать джябжиком. Мне пришлось пойти своим собственным светом.
Я устроился в магазин одежды на неполный рабочий день временно, у них был подсчёт товара. Своровал несколько шмоток, но там китайский дешманище, ткань, как из говна плетёна. Не стоило и запариваться. Чем больше я тырил одежду, тем больше убеждался в её бесполезности. Никакая одежда за все времена не могла прикрыть безобразие внутреннего уродства человека. Я видел этих людей, они выдавали себя с первых секунд.
На хату, что я снимал, прибыла сестра Вадима. Она порола спирт каждый день с собутыльниками. Я до такой степени начисто отсутствовал, что они пытались потрахаться при мне. Так и не допытались, но я переживал за обоих, так что не судите. Я просто неподвижно сидел и смотрел на всё, что они выделывали с собой и ближайшим окружающим. Они разлагались на моих глазах, внутри бультюхается ядовитая синька. Она разъедала каждый орган человека. Я видел, насквозь видел, как воет её печень. Её печень пульсировала и лопалась мерзопакостными желтоватыми пузыриками. Человеческая сексуальность убивалась спиртом за несколько месяцев. Кто бухал, того отторгало естество, ему невыгодно, что эта поражённая горьким раком биомасса будет обзаводиться потомством. Спирт — медленный рак. Такой огромный, внутри, речное копошащееся членистоногое. Вонючее, в перегаре тины.
Короче говоря, мне естественно некомфортно было с ними, и я свалил обратно в Сызрань. Тогда службы мобильных знакомств среди немногих были. Они только набирали обороты: не было ещё быдла, ботов, фейков, жёсткого доната.
Я заселился в ту же самую общажку, где я жил в классическую эпоху налоговой мзды. По блату комендант заселила меня на второй этаж в шаговой доступности до туалета. Там же в Сызрани я собирался и сдавать на права, по месту прописки. В топфейс случайно познакомился с девушкой пока лежал перед сном на койке. Эту роковую красотку звали Оксана. Я сразу наехал на неё и поведал ей какой я культовый герой-путешественник. Оксана клюнула. Очень дорогая рыбка. Почти золотая.
Она вывалилась из электрички зимой. По её походке я сразу понял, что она чеканутая. Ей можно было даже об этом не говорить мне, всё уже было ясно с первого взгляда. Мы шли с вокзала в аномальный мороз ко мне.
Она спокойно сидела за столом, и я просто говорил ей ни о чём, только из-за того, чтобы заполнить могильную тишину, которая явственно ощущалась при её присутствии. Она просто сидела и оптимистично смотрела на меня. Потом я включил музыку на ноуте. Оксана молча разделась догола и легла в кровать на спину. Она лежала и смотрела на меня. Она отдалась мне вот так просто ни за что, так не бывает, этого не могло произойти в очеловеченной природе. Она приехала из Саратова на пригородный электричке, а это почти три часа езды, чтобы основательно заняться со мной нелюбовью. Как это было прекрасно. Она дала мне на первом свидании. Это такая великая, невероятная редкость в мире параноидных людей. Мне до психогенной дурноты захотелось оттаскать её в седалище. Это было некой некрофилией — истерическое желание сношать девушек в жопу будто те мертвы и уже вечно страдают в аду. Когда мне было лет шесть я зашёл ночью в нежилую дальнюю комнату. Там в углу стоял зелёный низкий столик. Из-под этого столика выпрыгнул чёрный человек с козлиной головой и набросился на меня не раздумывая.