В большом Красноярске было очень много пригожих девушек. И часы на площади и потрясающая советская фреска на одном из домиков. Там играл музыкант на гитаре. Я тяжело смотрел на него и размышлял, почему он мог, а я нет. На автостоп хватило ума, а на спонтанный уличный концерт нет. Тем не менее я всё же исполнял тем, кто меня тепло принимал, как гостя. И меня хорошо подбирали водители, потому что видели, что я бременский горемузыкант. Но всё же было бы лучше, если б я её не брал. Кто в теме, тот поймёт, что значит лишний вес на спине в таких экстремально долгих походах на край света. И я вообще не нуждался в деньгах. Я мог спокойно в любое время и из любого места сесть на любой транспорт и вернуться назад. Фото на фоне моста с исчезнувшей зелёной десятирублёвой купюры.
Путь из Красноярска в Иркутск был просто волшебным. Я подсел к парню на раздолбанной семёрке без заднего сиденья. Вместо привычного кресла всё свободное пространство было забито бутылочками с синим энергетиком. Мы ехали через жуткие сибирские леса по лесным тропам. Этот чувак каждые полчаса осушал пластиковые пузыри. Я вежливо отказывался пить это, ибо до места назначения было ещё очень далеко. Удушливая ночь плавно опускалась и веки этого водителя тяжелели пропорционально сгущавшейся вокруг тьме. Как машина не развалилась непонятно.
Накануне рассвета мы триумфально въехали в Иркутск. Энергетик уже не помогал. Он стал вырубаться на доли секунд, но одного раза хватило, чтобы неплохо так чиркнуть отбойник. Я умолял его позволить мне сесть за руль, но он доблестно держался. Можно было уже выпрыгнуть из тачки и пойти пешком, но я сидел рядом, поддерживал руль и постоянно ему что-то произносил.
В Иркутске меня приютила девушка, а сама свалила на дачу и оставила мне ключи от дома. Кроме многочисленных бомжей там особо ничего и не было. Махавира говорил, что единственная вещь, которую надо осознать — это то, что вас нет.
По пути в Улан-Удэ я ехал с бурятской семьёй. Они направлялись на побережье Байкала, где должен был состояться какой-то местный праздник. На месте знаменитое озеро не очень меня впечатлило из-за неважной штормовой погоды. Говорили, что дно заметно, а я видел такую же непроницаемую поверхность, как и у себя на Волге. Мне разрешили остаться с бурятами. Я разбил свой лагерь среди многочисленных палаток. Приезжало телевидение, у меня взяли интервью. Буряты варили суп в огромных чанах. Я основательно познакомился с юной девушкой. У всех были русские имена. Когда мы укладывались спать каждый в свою палатку, она беспокоилась обо мне, потому что я громко ворочался и не мог заснуть. Если бы между нами что-то реально произошло и нас засекли, что бы они со мной сделали: скормили моё позорное тело Байкалу, не забыв откромсать длинноствольное орудие преступление и вручить этой очаровательной азиатке в память о русском залётном.
В Улан-Удэ я вписался к учёному биологу. Кроме циклопической головы Ленина особо ничего нет. Он жил в общаге, где не работала канализация. Этот парень очень смущался, хорошо что я посрал заранее утром у легендарного водоёма. Я не решился спросить как и куда он это делал, но искушение было очень велико: что могло быть интереснее в жизни людей, чем всегда актуальная тема говна и всё что с этим связано. Он рассказывал, как изучал мышек в лесу, очень познавательно.
Чита стал единственным населёнными пунктом биполярного мира, где реально хотелось только одного — умереть. От суицида меня спасли люди, что пригласили меня. Это был мужчина лет сорока и его дочь лет десяти. Жена имелась, но временно отсутствовала. Каждый квадратный метр города навевал тлен и шизофренический распад. Машин было очень мало, потому что как только ты покупал автомобиль в Чите, так на следующий день, а лучше ночь ты дарил его пока никто не видит. Этот мужчина мне упорно твердил, как они все отчаянно хотят покинуть это каторжное место, я его так понимал. Всё кривое, косое, раздолбанное, протёртое. Мы весь день шлындали по всем районам. Они были очень рады мне, как свежему глотку воздуха из средней полосы Поволжья. Они утомились и пошли домой, а я ещё бесцельно бродил и разглядывал полную разруху тюремной столицы. В голове постоянно держал предостережение не вступать в контакт с местными гопарями, которые забирали всё вплоть до трусов.
Мне предстоял смертельно опасный трек до Хабаровска. Меня пугали и медведями, и волками, и отморозками, сволочами, беспредельщиками, но я не мог бояться просто пустых слов: как увижу сам своими глазами — там видно будет и на месте разберёмся.