ЗА КУЛИСАМИ
Случалось, что, появившись за кулисами, Махмуд вдруг брал микрофон, делал знак оркестру и тот играл вступление.
Махмуд поет:
Слух у Махмуда абсолютный, голос — приятный, богатый оттенками баритон. Пел он с большим чувством, и потому все работы в театре на какое-то время замирали. Все слушали.
За первой песней следовала вторая:
Репертуар был отработан. В зависимости от наличия свободного времени и настроения Махмуд мог порадовать слушателей мелодиями из «Большого вальса» или «Серенады Солнечной долины». Вокальные возможности его были весьма обширны. Он без труда копировал как нежнейшие переходы Клавдии Шульженко, так и нутряное рычание Армстронга в знаменитой песенке «Хелло, Долли».
Такие импровизированные концерты происходили не реже чем раз в месяц и зависели прежде всего от настроения Махмуда. Если всё хорошо, всё идет по плану, то можно быть уверенным — концерт состоится.
Особенно нравилось много повидавшему театральному люду то, как узнаваемо и забавно передает Махмуд характерные жесты и приемы знаменитых исполнителей. Неуклюже ловкие балетные па Утесова, стремительную чечетку Любови Орловой или наивную демонстрацию Клавдией Шульженко своих замечательно красивых рук. Ну а приплясывать и хрипеть, как веселый толстяк Армстронг, и вовсе одно удовольствие.
— Когда стану старым и немощным, — совершенно серьезно объясняет Махмуд, — буду зарабатывать на жизнь как скромный эстрадный пародист.
А что? В это совсем нетрудно поверить, особенно если посчастливится услышать такой концерт…
Вот он заходит в гримерную. Здоровается со всеми, садится у зеркала рядом с певицей Марьям Айдамировой, и у них начинается разговор:
На таких встречах нередко доводилось присутствовать старому товарищу Махмуда Хажбикару Бокову.
«Марьям — замечательная женщина, наделенная редкостным голосом, — вспоминает Хажбикар. — Она никогда профессионально не училась пению. Голос, однако, имела редкостный — настоящий соловей.
Ее можно назвать духовной сестрой Махмуда по таланту, да и по роли в жизни вайнахского народа. Эти двое были первыми, кто приобрел всесоюзную известность после возвращения нашего народа на родную землю из мест выселения.
Известность ее выросла еще в Средней Азии, когда радио Казахстана стало передавать песни в ее исполнении. Голос ее порождал удивительное чувство, душа словно бы обретала крылья и поднималась в небо. Такое ощущение было, по крайней мере, у меня, но я не сомневаюсь, что восторг и душевный подъем испытывали все мои земляки.
С танцем Махмуда Эсамбаева, песней Марьям Айдамировой и музыкой композитора Димаева в Чечено-Ингушетию вернулись присущее нашему народу веселье и вдохновляющее чувство прекрасного. Всё это конечно же было коренным образом связано с возвращением людей на свою древнюю родину. Большего праздника, большего счастья для человека, я думаю, невозможно придумать.
Не дай бог, конечно, еще кому-то познавать свою культуру так, как это досталось нам. Но когда люди оказываются в таком трудном положении, в каком когда-то оказались вайнахи, то понимание необходимости и ценности национальной культуры становится не менее важным, чем сама жизнь.
Все народы, пережившие изгнание с родной земли, начинают отчетливо понимать, что, если они не сумеют сохранить свою культуру, они потеряют свою национальную идентичность, потеряют саму душу свою, превратятся в толпу людей без рода и племени. Вот это и будет уже настоящая гибель.
Вернувшись на Кавказ, Марьям часто выступала вместе с Махмудом, исполняя песни в перерывах между танцами. Они крепко дружили, что не мешало Махмуду постоянно над подругой подшучивать.
Когда они готовились к концерту, сидя за соседними столиками в гримерке, я находился поблизости и потому не раз слышал их шутейную перепалку.
— Опять накрасила свои щечки-яблочки! — как бы осуждающе, ворчит Махмуд. — Не старайся, всё равно выглядишь старше моего отца.
— Ты-то сам чего гримируешься? — отыгрывала бойкая на язык Марьям. — Сам в зеркало погляди, выглядишь старше моей матери!
Махмуд, конечно, знал, что по поводу возраста с женщинами шутить опасно. Но тогда оба они были молодые, красивые (и прекрасно об этом знали), потому такие шутки не задевали, а только раззадоривали.
— Нет, Марьям, — совершенно серьезно возражал Махмуд. — Это ты старше моего отца, тебя ведь сам Пушкин знал.
— Это как же Пушкин меня мог знать?! — изумлялась, сраженная таким неожиданным доводом, певица.
— Вспомни! Разве не про тебя он написал: «…То как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя…»
— Ой, Махмуд! Как же ты мне надоел со своими шуточками! — сердилась Марьям, но не выдерживала и начинала заразительно смеяться.
В следующий раз она приготовит Махмуду какой-нибудь похожий сюрприз…
Кстати, Марьям и по натуре своей была очень искренняя и благодарная женщина. Она не раз и не два во всеуслышание заявляла, что именно Махмуд помог ей выйти на большую сцену и раскрыться по-настоящему, потому что рядом с ним нельзя ничего делать вполсилы.
Это правда, хотя, конечно, с ее ярким талантом и красотой Марьям наверняка и сама бы, в конце концов, пробилась, но это могло произойти значительно позже и с большими потерями.
Жаль только, что многие другие, знаменитые сейчас люди почему-то стесняются признаться, что и им в свое время тоже помог встать на ноги и заявить о себе Махмуд Эсамбаев. Такой уж он был человек. Стоило ему только заметить проблеск таланта, и он тотчас делал всё от него зависящее, чтобы вывести человека на сцену. Таких должников у него много. Удивительно, что сегодня не все помнят об этом, а такое порядочному человеку забывать нельзя».
Зоя Александровна Дудецкая, костюмерша творческой группы Эсамбаева, рассказывала, что Махмуд не мог жить без музыки. Музыку он находил и включал везде, где только была возможность. В гостинице, в машине, в железнодорожном вагоне во время долгих гастрольных поездок. Ее, Зою Александровну, он просил включать магнитофон с различными музыкальными записями, даже в коротких и напряженных перерывах между танцами, когда нужно было спешно перегримироваться и сменить костюм.
Дело это было непростое. Костюмов Махмуд имел великое множество и почти все необыкновенно сложные, состоящие из великого множества незаменимых и в то же время очень хрупких, нежных, мнущихся частей…
Вот как рассказывает о подготовке к танцу Геннадий Пожидаев в своей книге «Повесть о танце»: «Эсамбаев переодевается. Затем садится к столику с зеркалом и начинает гримироваться…
Он одевается в костюм горца, щедро украшенный старым серебром. В искусно сделанных серебряных ножнах тонкий и острый, как луч, кавказский кинжал. На плечи накидывает тяжелую черную бурку. Сейчас зритель увидит гордого и красивого горца.
Выхожу за Эсамбаевым, чтобы из-за кулис смотреть его танец. Он молчалив и сосредоточен.
Ведущая дочитывает текст, в оркестре звучит задумчивая мелодия аккордеона. Сейчас откроется занавес и… но уже не будет ни артиста, ни зала, а будет поэма о любви к родине, чем-то напоминающая лермонтовского «Мцыри».
Ему и не надо было гримироваться. Длинный, худой, смуглый, с густой шапкой всклокоченных волос, молодой горец был готовым героем лермонтовской поэмы. Добавить к этому огромные глаза на аскетическом от худобы лице — и портрет юного монаха готов…
Зайдя в гримерную, Эсамбаев стал быстро переодеваться. Я обратил внимание на то, что он был мокрым от пота. И это после первого танца. Спрашиваю его: