— Чем вы занимались на русской стороне?
— Боролись с властью большевиков за свободную Украину.
— Все так говорят. — Офицер пишет протокол. — Придется задержаться у нас до выяснения обстоятельств.
6. Концентрационный лагерь — то есть именно лагерь, где сконцентрированы люди определенной принадлежности и по какой-то причине. Несколько бараков, старые палатки, шалаши. Колючая проволока по периметру, скучающие часовые на угловых вышках.
Мужчины бродят группами, сидят на земле, играют в затертые карты, маются от скуки. Отдельный барак для женщин, есть даже несколько детей.
Кислым варевом тянет от кухни. Белая тряпка с красным крестом болтается над медпунктом, там нансеновская миссия.
— Зимой мы здесь сдохнем, — говорит Махно.
— Да скоро выйдем, — успокаивает вечный оптимист Задов.
— Не нравятся мне руманешти. — Галя трогает округлившийся живот.
7. Уже стемнело. Галя подходит к вышке и тихо зовет наверх:
— Эй! Э-эй?
Свешивается часовой, щурясь.
— Золото, — говорит Галя. — Водка есть? Сало есть? — Вынимает из ушей сережки и протягивает на ладони.
Часовой спускается и протягивает руку сквозь жидко натянутую (а куда денутся-то?) колючую проволоку. Сзади из темноты высовывается рука и слегка придушивает его.
Белея кальсонами, связанный и с кляпом во рту, он остается под кустом подальше.
8. Двое румынских стражников, угрюмых, деловитых и на удивление молчаливых, дают в ухо боязливому румынскому крестьянину, выводят лошадь, запрягают в телегу и уезжают в темноту.
9. Две телеги несутся по темной дороге со всей возможной скоростью, мягко прыгая на песчаных колдобинах. Полтора десятка человек не могут сдержать шуточек, держась друг за друга и понукая лошадок:
— Вот у смены будут глаза, когда его под кустом найдут!
— А шо, батько, не наведаться ли к какому боярину в гости вот так?
— В Румынии красных нет, можно и пошуровать!
— Точно! А у Ленина с Троцким еще денег взять — на мировую революцию!
10. День, лесок, овражек, костер. На деревянных вертелах жарят большие куски мяса, жадно едят.
— Зъилы коняку… бедолага… А ничего, мягкая, молода была…
— А где Левка делся?
Из зарослей выходит Задов с бутылкой самогона:
— Выпьем за свободу, батько! Пока не за мировую, так хоть за нашу!
— Ты где горилку взял?
— Где-где. Где всегда. Добровольная реквизиция.
Махно хватает винтовку:
— Ты что, всех нас решил в тюрьму?!
— Батько! Стой! Пошутил, ну! Серебряна табакерка у меня была. Ну, поменял. Выпить захотелось, давно тут сидим, ну!
Бутыль по кругу, выпили, закусили. Так Левка еще и табак с газеткой достал, развернув тряпицу: тоже выменял. Задымили в блаженстве:
— Не, хлопцы, жизнь вже не кончена. Мир — он большой!
10. Ночью тихо переходят границу, пригнувшись пересекают поле, по пояс в воде через ручей… Окрики и звук погони с румынской стороны. Гулко бьют в ту сторону две винтовки, взятые у лагерных стражников.
— Не сунутся… Руманешти воевать не любят!
— Давай быстрей до Польши, хлопци!
Польша. Тюрьма. Побег
11. В корчме Махно трясет кисет над ладонью, и оттуда падает последний червонец.
— Хозяин!
Гуляют махновцы последнюю гульбу.
— За то, что живы!
Встают тихо:
— За всех, кого нет!
— Да, хлопцы, всех так сразу не помянешь…
— Все, что могли, мы сделали, — говорит Задов, пьет и стучит кружкой об стол.
— Так, — соглашается Махно. — А с другой стороны, все, что могли, мы еще не сделали. Не сделали! — бешено говорит он.
12. Прощаются на улице.
— В работники всегда можно наняться, — говорит один.
— Батрачить, конечно, не сладко. Но и умирать не всегда охота.
— Потихоньку сапожничать можно, шорником, опять же.
— Да бросьте вы, хлопцы! Польша армию укрепляет, бойцы всегда нужны. Дело привычное. Они, говорят, солдат хорошо содержат.
— Да хто тэбэ возьме?
— Да документы всегда купить или сделать можно! А они много Украины и Беларуси заняли, так что украинцем польску армию не удивишь.
— А я, может, в Одессу вернусь, — говорит Задов. — Одесса большая, родни-друзей было много, уцелел же кто-то. Сховают. А там поглядим. А документы на Молдаванке куплю, уж там всегда…
12. Городок, площадь, булыжник, муниципалитет, польский красно-белый флаг с орлом, костел.
В душном помещении, заполненном галдящими просителями и переселенцами, Махно с Галей стоят в очереди к чиновнику. В руках у них заполненные заявления, на лицах — покорная тоска эмигрантов.