– Зъилы коняку… бедолага… А ничего, мягкая, молода была…
– А где Левка делся?
Из зарослей выходит Задов с бутылкой самогона:
– Выпьем за свободу, батько! Пока не за мировую, так хоть за нашу!
– Ты где горилку взял?
– Где-где. Где всегда. Добровольная реквизиция. Махно хватает винтовку:
– Ты что, всех нас решил в тюрьму?!
– Батько! Стой! Пошутил, ну! Серебряна табакерка у меня была. Ну, поменял. Выпить захотелось, давно тут сидим, ну!
Бутыль по кругу, выпили, закусили. Так Левка еще и табак с газеткой достал, развернув тряпицу: тоже выменял. Задымили в блаженстве:
– Не, хлопцы, жизнь вже не кончена. Мир – он большой!
10. Ночью тихо переходят границу, пригнувшись пересекают поле, по пояс в воде через ручей… Окрики и звук погони с румынской стороны. Гулко бьют в ту сторону две винтовки, взятые у лагерных стражников.
– Не сунутся… Руманешти воевать не любят!
– Давай быстрей до Польши, хлопци!
Польша. Тюрьма. Побег.
11. В корчме Махно трясет кисет над ладонью, и оттуда падает последний червонец.
– Хозяин!
Гуляют махновцы последнюю гульбу.
– За то, что живы! Встают тихо:
– За всех, кого нет!
– Да, хлопцы, всех так сразу не помянешь…
– Все, что могли, мы сделали, – говорит Задов, пьет и стучит кружкой об стол.
– Так, – соглашается Махно. – А с другой стороны, все, что могли, мы еще не сделали. Не сделали! – бешено говорит он.
12. Прощаются на улице.
– В работники всегда можно наняться, – говорит один.
– Батрачить, конечно, не сладко. Но и умирать не всегда охота.
– Потихоньку сапожничать можно, шорником, опять же.
– Да бросьте вы, хлопцы! Польша армию укрепляет, бойцы всегда нужны. Дело привычное. Они, говорят, солдат хорошо содержат.
– Да хто тэбэ возьме?
– Да документы всегда купить или сделать можно! А они много Украины и Беларуси заняли, так что украинцем польску армию не удивишь.
– А я, может, в Одессу вернусь, – говорит Задов. – Одесса большая, родни-друзей было много, уцелел же кто-то. Сховают. А там поглядим. А документы на Молдаванке куплю, уж там всегда…
12. Городок, площадь, булыжник, муниципалитет, польский красно-белый флаг с орлом, костел.
В душном помещении, заполненном галдящими просителями и переселенцами, Махно с Галей стоят в очереди к чиновнику. В руках у них заполненные заявления, на лицах – покорная тоска эмигрантов.
13. Кабинет, офицер за столом, Махно сидит на стуле – стандартный интерьер. Офицер вертит в руках заявление Махно и еще какие-то бумаги.
– Мещанин Гродненской губернии Масюк Никифор Ильин, – читает он и поднимает взгляд. – А вот другая версия: «Из концентрационного лагеря Фалешты для перемещенных лиц»… так, ладно, вот здесь: «При нелегальном переходе границы вел огонь по пограничной страже»… Нет, сразу вот: «Особо опасный преступник Махно Нестор Иван, широко известный на территории Советской России как батько Махно, руководитель бандитских отрядов…» Ну, короче, вы меня поняли. А вот и фотография, где вы с длинными волосами. Вы плохо подстрижены.
14. Махно стоит в тюремной камере под окном и смотрит сквозь решетку на луну в вырезах облаков. Он словно к чему-то прислушивается.
15. А в тюремной больнице рожает Галя, заходясь в крике, акушерка принимает младенца, шлепает, показывает изможденной Гале девочку.
16. Через несколько дней в больничной палате доброохотливая медсестра объясняет Гале:
– Здесь порядки свободные, не то, что ты мне рассказывала про Россию. Хватит, натерпелись под ними. Тем более что вы украинцы, а Украина – часть Великой Польши, так что вы свои, это хорошо. Я тебе твою одежду принесу, и ты на прогулке делай вид, что как будто на свидание к кому пришла. К женщинам каким-нибудь пристройся – и выходи со двора с ними. Женщина с младенцем – обычно даже пропуск не спрашивают на выходе.
17. Большой тюремный двор, прогулка, толчея, часовые на стенах. Галя с младенцем на руках подходит к Махно, он берет девочку на руки, смотрит, целует, качает.
Галя говорит много, быстро, негромко. Прогулка подходит к концу. Они обнимаются – и расстаются.
Оборачиваясь, привставая на цыпочки и маша ему, Галя с толпой женщин выходит в ворота. И Махно утирает слезу.
18. В огромной камере плотники сколачивают трехъярусные нары. Когда они отлучаются обедать, Махно хватает здоровенный брус, пристраивает на плече, в другую руку берет плотницкий ящик с инструментами, и идет к выходу.