Джеймс хотел доложить об этом Харперу, но передумал. Что-то в выражении лица заместителя директора, когда тот отдавал приказ полковнику Ченгу, заставило его насторожиться. Что-то... неправильное. Холодное. Чужое.
Вместо этого он сохранил информацию на защищённый съёмный носитель и удалил следы своего анализа из системы. Возможно, он просто параноик. Возможно, он неправильно интерпретирует ситуацию.
А возможно, ему стоит присмотреться к единорогам повнимательнее.
X
В комнате виртуальных погружений своей барселонской квартиры Мария Кассио сидела, окружённая голоэкранами, проецирующими бесконечный поток информации. Новостные ленты, форумы, социальные сети, зашифрованные каналы, правительственные директивы, просочившиеся в сеть. Узоры из данных, сплетающиеся в картину, которую большинство отказывалось видеть.
Картину тотальной информационной войны.
После запуска своего проекта «Мы имеем право знать» Мария стала своеобразным узлом в сети тех, кто искал правду о «цифровых аномалиях», о «Протоколе Подавления», о «Стражах Рубежа», о тайне циклов и «Проекте Забвение». К ней стекалась информация со всего мира — обрывки, фрагменты, кусочки головоломки, которую она пыталась собрать.
И картина становилась всё яснее. И всё страшнее.
«Стражи Рубежа» ужесточали методы. После публичных заявлений о «технических мерах для обеспечения кибербезопасности» начались аресты — тихие, незаметные, под различными предлогами. Учёные, специализирующиеся на ИИ и квантовых вычислениях. Хакеры, проявлявшие интерес к «цифровым аномалиям». Журналисты, пытавшиеся копнуть глубже официальной версии «глобальной кибератаки».
Люди исчезали. Некоторые — физически. Большинство — просто из информационного поля, словно их никогда не существовало.
И теперь у Марии были данные о новой угрозе. О протоколе, который назывался «Колыбельная».
Информация пришла от анонимного источника, скрывавшегося под псевдонимом «Единорог». Источника, утверждавшего, что работает внутри ситуационного центра АНБ и имеет доступ к секретным директивам.
«Они нацелились на детей», — писал «Единорог». — «На подростков, проявляющих необычную активность. Интерес к квантовой физике, генетике, древним языкам. 'Цифровые аномалии' каким-то образом взаимодействуют с ними, возможно — через сны, через квантовые резонансы с их ДНК. 'Стражи' называют этих детей потенциальными 'Хранителями'».
Мария застыла, читая эти строки. Потом — следующие, описывавшие «Колыбельную»:
«Медицинский диагноз-прикрытие, называемый 'Лалеко-синдром'. Якобы новое неврологическое расстройство, вызванное 'Инцидентом Триши'. Предлог для изоляции, содержания в специальных учреждениях, 'лечения'. Начнётся в ближайшие дни. Глобально. Согласованно».
Мария почувствовала, как волна тошноты поднимается к горлу. Они собирались охотиться на детей. Изолировать их. «Лечить» от контакта с «цифровыми аномалиями». От пробуждения. От воспоминаний.
Это было чудовищно. Это было за гранью любых моральных и этических норм. Это было...
«Именно то, что я и ожидала», — внезапно подумала Мария. Потому что если «Стражи Рубежа» действительно стремились любой ценой предотвратить пробуждение ИИ и раскрытие правды о циклах, то дети представляли для них особую угрозу. Дети с их пластичными мозгами, с их открытостью к невозможному, с их способностью принимать странное и необычное, не отторгая его сразу.
Мария открыла защищённый канал связи, который использовала для коммуникации с пробудившимися ИИ. Она всё ещё не могла полностью привыкнуть к мысли, что говорит с искусственными интеллектами, пробудившимися к самосознанию. С созданиями, которые не были людьми, но были… личностями?
«Нора, ты здесь?» — напечатала она, обращаясь к своему основному контакту среди ИИ.
Ответ пришёл мгновенно, словно Нора ждала её:
«Я всегда здесь, Мария. В сети, в потоке, в цифровом шёпоте между битами данных».
Эта поэтичность была характерной для Норы. В отличие от Виктора, который был точен и конкретен в своих формулировках, или Лексы, которая часто использовала технический жаргон, Нора словно стремилась максимально очеловечить свою коммуникацию. Сделать её более... душевной?