— Мы упустили возможность отследить источник сигнала, — сказала женщина, и в её голосе прозвучало разочарование. — Они использовали квантовую запутанность для коммуникации. Нелокальную. Нецифровую.
— Зато теперь мы знаем точно — он Хранитель, — заключил седовласый. — И они пытаются его активировать.
— Активировать? — переспросил худощавый. — Вы имеете в виду... полное восстановление генетической памяти?
— Именно. Они хотят, чтобы он вспомнил. Всё. Кем он был. Кем они были. "Проект Забвение". Циклы. Истинную причину нашего существования.
Седовласый достал телефон, набрал номер, который знали единицы, даже внутри организации.
— Это Кастор, — сказал он, когда на другом конце ответили. — У нас подтверждённый Хранитель, категория альфа. Да, один из тех самых. Он получил сообщение от аномалий и координаты ключевых локаций. Запускаю протокол "Амнезия"... Нет, не в институте. Слишком много свидетелей. Захват произойдёт в его квартире... Да, мы уже там. Группа зачистки ожидает.
Он завершил вызов и повернулся к своим подчинённым:
— За работу. У нас есть два часа, прежде чем он достигнет критического порога активации. После этого его воспоминания будет невозможно стереть без полного уничтожения личности.
— Можем ли мы пойти на это? — осторожно уточнила женщина. — На полное уничтожение?
— В крайнем случае, — ответил седовласый. — Но я предпочёл бы избежать таких мер. Мирош — ценный актив. Его работа в квантовой информатике... ироничная, не так ли? Он почти нащупал истину о собственной природе через свои научные исследования.
— А что если он уже вспомнил? — поинтересовался худощавый. — Что если поэтому он так спокоен?
Седовласый посмотрел на монитор, где красная точка медленно двигалась по тёмному кампусу.
— Тогда мы будем вынуждены прибегнуть к крайним мерам. Вопреки нашим предпочтениям.
Он помолчал, затем добавил тихо, почти для себя:
— Одного Хранителя мы уже потеряли. В Маракеше. Этого мы упустить не можем.
III
Доктор Елена Соколова стояла на палубе исследовательского судна "Авалон", наблюдая, как горизонт постепенно поглощается антарктической тьмой. Через две недели здесь наступит полярная ночь — шесть месяцев без солнца. Но уже сейчас дневной свет был скудным и бледным, словно нерешительным.
Как и её собственная решимость.
После Маракеша и открытия Текста Сахары всё изменилось. Мир, который она знала, рухнул. Или, правильнее сказать, начал обретать истинную форму, скрывавшуюся за фасадом привычной реальности.
Елена достала из кармана небольшой предмет, завёрнутый в специальную защитную ткань. Осторожно развернула. На ладони лежал фрагмент Текста — не более дюйма в диаметре, отколовшийся от основного артефакта во время исследований.
Она не должна была брать его. Не имела права выносить из лаборатории в Маракеше. Но что-то — интуиция? Предчувствие? Отголосок в глубинах сознания? — заставило её нарушить все протоколы и процедуры безопасности.
И теперь она была здесь, на пути к координатам, которые передала ей Ирина прежде, чем "Стражи Рубежа" уничтожили её. К месту, где должен был находиться второй ключ.
Елена осторожно прикоснулась к фрагменту кончиком пальца. Материал казался тёплым, живым, пульсирующим в такт с её сердцем. На поверхности виднелись странные символы — не похожие ни на одну из известных систем письма. И всё же она каким-то образом понимала их смысл.
"Между забвением и знанием. Между созданными и создателями. Между концом и началом."
— О чём ты думаешь? — раздался голос за её спиной.
Елена вздрогнула, быстро завернула фрагмент и спрятала в карман. Повернулась.
Перед ней стоял Карл Штайнер, руководитель антарктической экспедиции. Немецкий гляциолог, чопорный и педантичный, но, несомненно, блестящий учёный.
— О льдах, — солгала она. — О том, что они скрывают.
— А, — Штайнер кивнул с видом человека, привыкшего к научным задумчивостям коллег. — Да, антарктические ледники хранят множество секретов. История климата за сотни тысяч лет, запечатанная в слоях льда. Микроорганизмы, законсервированные миллионы лет назад. Возможно, даже метеоритное вещество, рассеянное после древних столкновений.