— Так вот что, дорогой и уважаемый Мигель, устрой ты... О, Господи, никак не могу сказать!
— Если вы не можете сказать, что вам нужно, то я ничего не могу и сделать для вас.
— Ну, так и быть... Сделай, пожалуйста, так, чтобы меня... посадили... в тюрьму, — прерывисто прошептал сеньор Кандидо, приблизив свои губы к уху молодого человека, который выпрямился и внимательно вглядывался в глаза своего старого учителя, отыскивая в них признаки сумасшествия.
— Ты удивляешься? — продолжал старик, принимая прежнее положение. — Ты не можешь понять, что если исполнишь мою просьбу, то окажешь мне величайшую услугу, какую только может оказать мне человек, а между тем это верно.
— Да, я действительно, никак не могу понять, что хорошего вы находите в тюрьме, чтобы так рваться в нее и считать пребывание в ней величайшей милостью. Объясните мне, пожалуйста, эту загадку, сеньор.
— Почему я так рвусь в тюрьму, милый мой мальчик? Да просто потому, что там я буду жить совершенно спокойно, беззаботно и в полной безопасности в то время, когда разразится страшный ураган, угрожающий нам, засверкают тысячи смертоносных молний и загремит оглушительный гром, от могучих раскатов которого заколеблются в своих основаниях даже самые скалы.
— Вы, вероятно, говорите о...
— Да, об ожидаемой революции, дитя мое, именно о ней, — перебил старик. — Ты еще не понимаешь, что значат страшные, кровавые революции, и какие ужасные ошибки делаются во время них. В тысяча восемьсот тридцатом году, когда весь Буэнос-Айрес казался наполненным одними сумасшедшими, меня два раза заключали в тюрьму по ошибке, а теперь, через десять лет, я боюсь, как бы все наши сограждане не превратились в демонов и не снесли бы мне головы... тоже по ошибке. Во избежание этой уже непоправимой ошибки, я и умоляю тебя устроить так, чтобы меня посадили в тюрьму, якобы за какое-нибудь мелкое гражданское преступление, только пусть не обвиняют меня в чем-либо политическом, потому что в этом случае я погиб; не станут даже трудиться сажать меня в тюрьму, а прямо без дальнейших церемоний, перережут мне горло, — и дело с концом. Это была бы очень дурная услуга с твоей стороны и свидетельствовало бы о твоей неблагодарности к своему учителю.
— Но что собственно такое случилось? Что заставляет вас опасаться уже теперь? — спросил дон Мигель, уверившись, наконец, что старик говорит серьезно.
— Разве ты не читаешь наших газет? Разве не видишь, что они сплошь наполнены страшными угрозами против всех недовольных правительством?
— То есть против унитариев, хотите вы сказать? Да вам-то какое до этого дело? Ведь вы не унитарий и, насколько я знаю, никогда не вмешивались в политику.
— Конечно, нет! Я даже во сне никогда не принимал участия в таком опасном деле! — энергично подтвердил сеньор Кандидо. — Но угрозы относятся не к одним унитариям, а ко всему миру, мой друг. Главное, я боюсь ошибок, вроде той, о которой сейчас сказал.
— Пустяки, сеньор.
— Как пустяки! Разве ты не замечаешь тех мрачных людей с кровожадными глазами, выползших в последнее время Бог весть из каких нор, в которых они раньше прятались... а может быть, и прямо из ада. Они теперь везде шныряют: по улицам, площадям, по кофейням, толпятся на папертях святых храмов, — словом, повсюду. У них за поясами еще такие громадные кинжалы с ручками в виде прописной буквы А. Неужели ты не заметил этих людей?
— А разве вы, уважаемый сеньор Кандидо, не знаете, что кинжал всегда был и будет оружием федерации?
— Может быть, но все-таки эти люди — первые предвестники приближающейся разрушительной грозы, которая каждую минуту может разразиться над нашими головами.
— А может быть, все обойдется и без этой грозы, сеньор.
— Нет, не обойдется, дорогой Мигель, я знаю.
— Знаете? — повторил молодой человек, заинтересованный таким оборотом беседы. — Какие же у вас основания?
— О, это секрет, который тяготит мою душу с четырех часов прошедшей ночи! — загадочно прошептал старик.
— Сеньор, если вам не угодно будет говорить яснее и поскорее выгрузить из вашей прекрасной души секрет, ради чего вы, очевидно, и пожаловали ко мне, то я должен буду еще раз напомнить вам, что мне некогда продолжать нашу беседу, потому что мне нужно отправиться с визитом по весьма важному, безотлагательному делу, — категорически объявил дон Мигель, взглянув на часы.
— Нет, ты не отправишься, пока не выслушаешь меня до конца, — также решительно заявил сеньор Кандидо.
— Так говорите же скорее!
— Сейчас, не кипятись!
Сеньор Кандидо встал, выглянул сначала за одну дверь, потом за другую, удостоверился, что никого не спрятано ни в оконных нишах за занавесками, ни под широким диваном, и только после всех этих предосторожностей, подойдя вплотную к своему бывшему ученику, таинственно шепнул ему на ухо:
— Генерал Ла-Мадрид объявил себя врагом Розаса!
Дон Мигель так и привскочил в кресле, лицо его озарилось радостью, но он тотчас же овладел собой и сухо проговорил:
— Глупости, сеньор! Этого быть не может.
— Какие тут глупости! Как не может быть, когда это так же верно, как и то, что мы с тобой сейчас тут беседуем наедине? — возразил старик. — Ведь мы, действительно, наедине, не так ли?
— Да что вы все отклоняетесь в сторону, сеньор! — вскричал дон Мигель, начиная серьезно сердиться. — Говорите же, наконец, прямо! Ведь мы с вами не дети, чтобы играть в прятки!
— Пожалуйста, не сердись, милый Мигель, — с обычной своей кротостью произнес старик, снова подсаживаясь к молодому человеку. — Потерпи немного, и ты все узнаешь. Ты ведь умник у меня, не правда ли?.. Так вот, я хотел тебе сказать, что с тех пор, как я четыре года тому назад вышел в отставку из учителей каллиграфии, я совершенно замкнулся у себя и мирно живу процентами с моего маленького капитала, накопленного в течение долгих лет труда. Хозяйство мое ведет пожилая белая женщина, прекрасно сложенная, приятная на вид, очень хорошая по характеру, чистоплотная, аккуратная, экономная...
— Но, сеньор, что же общего между генералом Ла-Мадридом и вашей домоправительницей?
— Сейчас увидишь. У этой женщины есть сын, который десять лет служит солдатом в Тукумане. Очевидно, у этого сына золотое сердце, потому что он каждый месяц присылает матери часть своего жалования. Ты слушаешь меня, Мигель?
— Слушаю, сеньор.
— Ну так вот, нужно еще сказать тебе, что окно моей спальни выходит на улицу... Ах, да! Я забыл упомянуть, что сын моей экономки в прошлом году сделан курьером. Понял?
— Так. Ну?
— Так вот: из моей спальни выходит на улицу не только окно, но и дверь, а комната экономки находится рядом и имеет окно с решеткой, выходящее тоже на улицу. В последнее время, когда Буэнос-Айрес живет под страхом, трепеща за завтрашний день, я сплю очень плохо. Какой уж тут сон, когда постоянно дрожишь в ожидании катастрофы!.. Вечером я хожу играть в карты к старым друзьям, людям честным и благонамеренным, которые никогда не говорят ни слова о политике и даже не касаются настоящих страшных, мрачных и чреватых невзгодами времен. Сегодня, я уже не пойду к ним, а останусь дома...
— Господи! Ну, что опять общего между вашей игрой в карты и генералом...
— Сейчас узнаешь, мой милый птенчик.
— Очень уж длинно это ваше «сейчас», сеньор Кандидо!
— А у тебя оно чересчур коротко... Так вот я хотел сказать...
— Опять о чем-нибудь постороннем?
— Нет, о том деле...
— О генерале Ла-Мадриде?
— Ну, да, конечно.
— Слава тебе, Господи!.. Продолжайте, пожалуйста.
— Так вот, видишь ли, прошедшей ночью, в четыре часа, я вдруг услыхал, как около моего дома остановилась лошадь и с нее спрыгнул человек, бряцавший оружием и шпорами, следовательно, военный; я человек смирный и страшно боюсь людей, занимающихся кровавым ремеслом. Появление военного, да еще в такую пору, когда вокруг так темно и жутко, навело на меня такой ужас, что я дрожал как лист, потрясаемый бурей, и весь покрылся холодным потом... Ведь это очень понятно, не правда ли?