Говоря эти слова, молодой человек все время сильно тряс за плечи монаха, уже не оказывавшего никакого сопротивления. Потряся еще некоторое время обезумевшего от страха монаха, дон Мигель повелительно сказал ему:
— Теперь можешь встать!
— Сжальтесь надо мной, сеньор, — продолжал умолять падре Гаэте, не поднимаясь с колен.
— Сжалиться над тобой? А ты пожалел хоть кого-нибудь, лжец политической ереси, называемой у вас федерацией?
— Сжальтесь!..
— Встань, говорю тебе!
— Сеньор...
— Отдай ключ от этой двери!
— Вот он... Не убивайте только меня!
Дон Мигель молча взял ключ, втащил монаха в приемную и запер его там.
— Дон Кандидо, где вы? — окликнул он потом своего спутника.
— Здесь! — тихо ответил старик.
— Идем скорее!
— Идем, дорогой мой, идем! — радостно пролепетал старик, уцепившись за плащ молодого человека.
Но и на этот раз лишь только дон Мигель хотел вложить свой ключ в замок, другой ключ был вложен туда снаружи и дверь отворилась.
— Херувимы небесные, спасите нас! — взвизгнул дон Кандидо, прячась за спину молодого человека.
— Погодите входить! — шепнул дон Мигель на ухо женщине, которая отперла дверь и за которой стояли три другие особы женского пола. Все они послушно отступали назад.
Вытащив на улицу дона Кандидо, который едва держался на ногах, дон Мигель запер дверь и отдал ключ той, с которой уже говорил.
— Вам нужно подождать еще четверть часа прежде, чем вы войдете в дом, — продолжал молодой человек, обращаясь к первой из женщин, которая была не кто иная, как дойна Марселина. — В приемной у вас сидит под замком падре Гаэте.
— Падре Гаэте! — вскричала донна Марселина, всплеснув руками. — Боже мой! Что это значит? Уж не убили ли вы...
— Полноте! Ведь вы меня знаете, и вам стыдно даже думать такие вещи!.. Но дело в том, что если вы сейчас же выпустите его, он погонится за мной, а это было бы мне очень нежелательно. Понимаете?
— Ах, Господи, конечно! Но я...
— Вы должны уверить монаха, — перебил дон Мигель, тщательно кутаясь в плащ, чтобы остальные женщины, стоявшие в стороне, не могли разглядеть его лица, — что не знаете человека, который запер его, и не можете понять, как он забрался в ваше отсутствие к вам в дом. Поняли?
— Понимаю, понимаю, сеньор...
— Смотрите: одно ваше неосторожное слово на мой счет будет стоить вам очень дорого, донна Марселина!.. Советую вам отправиться в какой-нибудь магазин и купить там своим племянницам, что им понравится, пока преподобный отец отдыхает у вас в приемной, — добавил молодой человек, сунув в руку донне Марселине сверток банковских билетов.
После этого он взял под руку полумертвого от страха и волнений дона Кандидо, стоявшего у соседнего забора, и торопливо увлек его за собой вдоль по улице Кочабамба.
Глава XVII
ТРИДЦАТЬ ДВА РАЗА ПО ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ
Долго идти беглым шагом учитель чистописания не мог, и поэтому, вскоре вынужден был просить у своего бывшего ученика пощады, у старика подкашивались ноги и захватывало дух.
— Я умру, право, умру! — уверял он, стараясь высвободить свою руку из крепко дернувшей его руки молодого человека.
Но последний продолжал изо всех сил тащить его за собой, говоря на ходу:
— Идите, идите. Если я сейчас пощажу вас, другие потом не пощадят.
Только очутившись на улице Пиедрас, он замедлил шаги и сказал:
— Ну, теперь мы пробежали четыре улицы и можем не бояться, что его преподобие догонит нас, почтенный монах для этого слишком толст.
— Какой монах? О каком это монахе ты говоришь, сын мой? — удивился дон Кандидо, остановившийся немного, чтобы перевести дух.
О том, которого я запер.
— Ах, да, ведь это и в самом деле был монах!
— Да еще с кинжалом!
— Это ужасно, мой дорогой Мигель... А ведь мы держали себя с ним настоящими молодцами, не правда ли? А?
— Гм!.. Вы — да, а что касается меня...
— Я сам не ожидал, что у меня в минуту опасности явится такое непоколебимое мужество.
— Гм, да... Действительно, беспримерное мужество!..
— Не правда ли, Мигель? Ведь в сущности я должен был умереть от страха, когда почувствовал острие кинжала, приставленного к своей груди.
— Понятно, дон Кандидо! Но...
— Но такова уж моя чувствительная, деликатная и впечатлительная организация: она таит в себе запас сил, которые проявляются только в моменты страшной опасности... Знаешь ли, мой дорогой покровитель, что еще немного и я задушил бы этого монаха...
— Потише, мой почтенный друг, потише! — прошептал дон Мигель, снова взяв старика под руку и ведя его дальше.
— А что?.. Разве этот монах идет за нами? — прерывающимся голосом спросил дон Кандидо, озираясь по сторонам.
— Пока нет, но в Буэнос-Айресе стены имеют уши.
— Да, да, это верно, Мигель... Переменим лучше разговор. Я только хотел сказать тебе...
— Что?
— Что, собственно, ты был причиной той опасности, в которой я так неожиданно очутился.
— Это верно, зато я же и спас вас.
— О, да, конечно! Я знаю, что не будь тебя, я ни за что ни про что погиб бы... Поверь, мой дорогой покровитель и спаситель, что я этого вовеки не забуду!.. А как ты думаешь, Мигель, ведь этот окаянный монах...
— Вы опять о том же? Молчите и идите, иначе нас того и гляди сцапают.
Старик весь сжался в комок и прибавил шагу.
Пройдя еще несколько улиц, дон Мигель остановился и не то с сожалением, не то с насмешкой взглянув своему спутнику в лицо, при слабом уличном освещении казавшееся синевато-бледным, вдруг весело расхохотался.
— Чему это ты, Мигель, так смеешься? — спросил старик, вытаращив глаза.
— Так, вспомнил кое-что смешное.
— Насчет меня?
— Да...
— Что же именно, дорогой Мигель?
— Да то, что вас заподозрили было в амурных поползновениях.
— Меня?! Когда же и кто, Мигель?
— Разве вы уже забыли, о чем вас допрашивал монах?
— Ах, да!.. Но ведь ты знаешь...
— Я ничего не знаю, сеньор.
— Как! Ты не знаешь, что я ни с кем не знаком в том доме?
— Это-то я знаю...
— Так чего же ты не знаешь?
— Мало ли чего я не знаю, — ответил молодой человек, забавляясь возраставшим смущением своего бывшего учителя чистописания.
Он продолжал стоять, потому что, пройдя более полумили по дурно вымощенным улицам, тоже почувствовал усталость.
— Спрашивай, что желаешь узнать. Ты знаешь, что я ни в чем не могу отказать тебе, — говорил старик, прислонившись к степе наглухо заколоченного дома.
— На какой улице находится ваш дом? Мне это до сих пор неизвестно.
— А! Ты хочешь оказать мне честь своим посещением? Вот обрадовал бы!
— Вы угадали, я, действительно, намерен посетить вас.
— Да?.. Мы всего в нескольких шагах от моего домика.
— Так я и думал, что вы живете в этом квартале. Ведите же меня к себе.
— Иди вот сюда, на улицу Кюйо.
Через несколько минут старик постучался в дверь дома очень почтенного вида. Дом этот напоминал те дома, которые начали строиться в этом месте с одиннадцатого июня 1580 года, когда наместник губернатора, дон Хуан Гарай, основал город Троицы и гавань Буэнос-Айреса, разбив план города на сто сорок четыре части, из которых дон Хуан Басуальдо получил часть, занятую теперь домом дона Кандидо Родригеса.
Дверь отворила высокая, сухощавая женщина лет пятидесяти, закутанная в большую шерстяную шаль. Она не выразила ни малейшего удивления при виде незнакомого спутника своего господина, а только окинула его пытливым взглядом.
— Есть огонь в моей комнате, донна Николасса? — спросил дон Кандидо, переступив порог.
— Давно уже горит, сеньор, — ответила экономка с произношением, свойственным уроженцам провинции Кюйо и никогда не утрачиваемым ими, хотя бы они с самого детства жили вне своей родины.
Пока донна Николасса, заперев дверь, уходила к себе, хозяин со своим гостем вошли в зал с кирпичным полом, усеянным массой выбоин, так что дон Мигель на каждом шагу спотыкался, несмотря на свою привычку к отвратительным улицам города.