— Не прикасайтесь ко мне! — вскричала она с тоской в голосе, выдававшей ее чувства больше, чем прямое согласие. — Не прикасайтесь ко мне!
— Почему? Откуда этот страх, дорогая? Разве в глубине сердца вы не понимаете, что, что бы вы ни сказали, что бы ни сделали, вы предназначены мне? Этот ужас, вызванный у вас моим прикосновением, это не отвращение, а желание, всепоглощающее желание, такое же, какое я чувствую к вам в себе.
— Неправда!
Он теперь был так близко к ней, что мог говорить очень тихо. Его дыхание овевало лицо, пылавшее от этой близости больше, чем от еще горячих лучей заходившего солнца.
— Вы не боялись бы так моего прикосновения, если бы не разделяли мою страсть, мою потребность, — проговорил он глухим голосом, доходившим до самого ее сердца, до чрева. — Ах, верьте мне, мы любим друг друга!
Флори отвернулась, сделала наугад несколько шагов прямо перед собой. Ее охватывало волнение, совладать с которым она не могла. Сжав изо всех сил руки, она пыталась унять дрожь, сотрясавшую все ее тело. Ей потребовалось несколько минут невероятного усилия над собой, чтобы обрести подобие покоя. Она воспользовалась этим как поводом решительно высказаться.
— Я утверждаю, — заговорила она с упрямством, которое было одной из ее сильных сторон, — да, утверждаю, что на нас обоих лежит часть ответственности за несчастье Кларанс. И, значит, именно нам, если мы сможем, и поправлять дело. А для этого, — продолжала она с какой-то отвагой, вызвавшей в нем еще большую нежность, — мы должны найти способ хоть немного ее успокоить, хоть немного ей помочь.
Гийом закрыл глаза. Он больше не слышал слов Флори. Ему нужно было обуздать ураган, разбушевавшийся в нем от одного простого прикосновения к плоти, желание которой больше не терпело отсрочки. Кровь стучала у него в висках, билась, как сумасшедшая птица в клетке, в его жилах, в его груди. Ему приходилось бороться с безумным соблазном схватить ее и повалить на траву, под себя.
Когда он вновь поднял веки, его встретил неотрывный зеленый взгляд. В нем читалось недвусмысленное опасение. Он не произнес ни слова, но все, что он чувствовал, выразилось в этом молчаливом обмене взглядами. Никогда не испытывал он такого желания, такой уверенности в том, что оно разделялось. Время, место, где они находились, запреты, препятствия более не существовали. Окаменевшие в нескольких шагах друг от друга, они оба понимали, что малейший жест, малейший зов соединит их тут же, все равно где, в несравненном исступлении.
— Нет, — пробормотала Флори каким-то пустым голосом, — нет!
Гийом промолчал.
В этот момент они услышали голоса. Кто-то разговаривал, приближаясь к ним. Молодая женщина вздохнула так, словно была готова утопиться.
— Я хочу, — воскликнула она в порыве какого-то отчаянного волевого усилия, показавшегося Гийому более явным, чем признание, — хочу еще сказать вам вот что: мне кажется, что Кларанс до того, что с нею произошло, начала вас любить. Поскольку теперь она обесчещена, так как мы не спасли ее, хотя и могли это сделать, и поскольку между вами и мной не должно произойти ничего и никогда, вам остается лишь одно, что может вас простить, если она, конечно, когда-нибудь поправится: отказаться от безумства, которым вы охвачены, и просить ее руки!
Словно не желая быть свидетельницей реакции, которую неминуемо должен был вызвать подобный совет, Флори тут же устремилась к плодовому саду, не бросив и взгляда на того, кто, пораженный, оставался прикованным к месту.
Когда почти сразу после этого показались Йехель бен Жозеф, Матильда и Этьен, выглядевшие как старые, добрые друзья, они нашли его бледным, с отсутствующим видом.
— Я благодарю вас, месье, за то, что вы привели к нам господина Вива, — заговорил ювелир, приветствуя молодого человека. — Никто, как мне кажется, не разбирается так хорошо в болезнях человеческой души и никто не отличается такой ученостью, как он.
Метр Брюнель, казалось, вновь обрел веру в себя самого и, что было вполне естественно, переносил это на других.
— Хотя ваша дочь и окружена заботой о ее теле, — проговорил Йехель бен Жозеф, — мне всегда казалось, что в некоторых случаях, таких, как этот, нужно постараться подобрать ключи и к расстроенному рассудку, который выглядит потерянным. Знание того, как следует подходить к таким больным, гораздо действеннее всякой фармакопеи.
— Моя золовка, психиатр Шарлотта Фроман, разделяет ваше мнение, — сказала Матильда. — За время, что она наблюдает за моей дочерью, она несколько раз пыталась заговорить с ней, принудить ее отвечать. Все было напрасно. Надо полагать, она не так опытна, как вы, месье, в этом способе лечения.