Одни сутки были похожи на другие. Вечером женщин пытали или они с ужасом слушали, как пытают других. Они просыпались на восходе и молились. Затем по очереди ходили в туалет и стояли под душем. Потом приносили завтрак, состоявший из безвкусных бобов и заплесневелого хлеба. Если день был удачный и никого не вызывали в пыточную, женщины плакали, молились или вспоминали о дорогих, самых важных людях. После дневной молитвы женщинам давали грязный водянистый рис. Иногда приносили теплый хлеб, который пах болотом — его специально пекли из испорченной муки. И они снова разговаривали, молились, ожидали пыток, ухаживали за теми, кого пытали. После вечерней молитвы им давали ужин — опять бобы и хлеб. А потом они с ужасом ждали ночи, когда тюрьма сотрясалась от страшных криков.
Из всех женщин-теней только Самара все время чем-то занималась, придерживаясь строгого распорядка дня. Если она не лежала без сил после пыток, то мылась, складывала свои вещи или ухаживала за сокамерницами. Самара так заботилась о чистоте, что каждый день стирала одежду или абайю. Другие не обращали внимания на пятна рвоты на платье или застрявшую между зубами пищу, но только не она. Утром, перед душем, Самара раздевалась и стирала одежду. Искупавшись, она надевала мокрое платье и быстро расхаживала по крошечной камере, уверяя улыбающихся женщин-теней, что благодаря движению одежда высыхает так же быстро, как при сильном ветре.
Майада целыми днями хандрила, раздумывала о детях, разглядывала лица сокамерниц или с ужасом смотрела на дверь, ожидая, что она откроется. Других женщин-теней вызывали на допросы и пытки, но о Майаде Аль-Аскари в Баладият, кажется, забыли. Ее не водили пытать или допрашивать. Очевидно, никто не интересовался ее делом.
Майада испугалась, что умрет в тюрьме. Ведь никто не знает, где она находится. Она была на грани депрессии. Теперь она постоянно думала о смерти, которая больше не казалась ей чем-то далеким. После двухнедельного ожидания Майада пришла в отчаяние и начала подражать Азии и Хайат: скрещивала руки, нервно расхаживала по маленькой камере и плакала дни и ночи напролет.
Самара по характеру была доброй, мягкой женщиной. Она всегда давала хорошие советы и пыталась развеселить Майаду.
— Послушай, я хочу, чтобы ты мне верила, — говорила она ей. — Никому в Баладият не удается неделями избегать пыток. Тюремщики узнали, что если они будут с тобой плохо обращаться, их ждут неприятности. Однажды тебя освободят, — она щелкнула пальцами, — вот так!
Майада искоса посмотрела на Самару и, увидев, что она уверенно смотрит на нее, всей душой желая подбодрить, виновато улыбнулась и вновь залилась слезами.
Самара обняла ее и сказала:
— Ты не должна попусту растрачивать силы; необходимо бороться за жизнь. Нужно держать себя в руках.
Но Майада лишилась мужества и уверенности.
И вдруг во вторник утром все изменилось.
Майада спокойно лежала на нарах, разглядывая потолок. Она перевела глаза на крошечное зарешеченное окошко в верхней части стены, ожидая, когда взойдет солнце и прольет в камеру благодатные лучи.
Вдруг ей показалось, что она услышала щебет кабаджа — птички, похожей на куропатку.
В старинной иракской сказке говорится, что если ты слышишь, как поет кабадж, то скоро уедешь оттуда, где находишься.
Сердце Майады забилось быстрее. Она села и, с трудом осознавая, где сон, а где явь, огляделась по сторонам, чтобы понять, слышит ли еще кто-нибудь чириканье. Она почти месяц просидела в этой мерзкой камере и сегодня в первый раз услышала пение птицы.
Кабадж продолжал чирикать. Легкое дуновение ветерка доносило до камеры рулады птички.
Услышав пение, проснулись и другие женщины. Казалось, птичий щебет струится в открытое окно, словно послание от Бога. Счастливая песнь кружилась по камере, наполняя сердца женщин надеждой. Каждая из женщин молилась о том, чтобы кабадж пел для нее.
Самара подхватила мелодию, напевая старинную иракскую песню, которая напоминала щебет кабаджа. Он заливался трелями, и Самара вскочила с нар:
— Послушайте, как он настойчив! Кабадж сидит прямо у окна. Скоро кто-то уйдет из Баладият. — Самара с горящими глазами обернулась вокруг своей оси, внезапно остановилась, простерла правую руку и, указав на Майаду, сказала:
— И этот кто-то — наша Майада.