— А я не чистая, — промурлыкала Лайза.
Роб казался удивленным, сначала и не сообразив, что он сказал.
— О, да. Я уверен, что ты тоже, Лайза, однако Криста действительно все понимает. Когда она говорила со мной насчет моделей, она действительно сочувствовала моим проблемам. И мы говорили часами, обо всем. О моем прошлом, моих надеждах, о Боге.
— Вы? — Лайза уже пожалела, о том хорошем отзыве, которым одарила Кристу. «Никогда не говори хорошо о женщинах» — ее лозунг. И вот теперь она нарушила свое главное правило, и это сразу ей аукнулось.
— О чем еще вы разговаривали? — быстро спросила она.
— Что ты имеешь в виду? — Он потягивал свою порцию кока-колы.
— Как ты думаешь, что я имею в виду? — Губы Родригес, которые только что были приглашением на забавный вечер, теперь казались не более забавными, чем повестка в суд, врученная в ресторане.
— Я не знаю, что ты имеешь в виду, — рассмеялся он. — Я не знаю, что ты имеешь в виду почти постоянно. Ты говоришь всякие пустяки.
— Я хочу спросить, не хочется ли тебе залезть Кристе в трусы? — Она старалась убрать рык из своего голоса. Ей это почти не удалось. Прятать свои чувства Лайза не умела никогда.
— Какую ужасную вещь ты сказала, — заметил Роб. Он был шокирован, и это отразилось на его лице.
— Я ничего не сказала. Это был вопрос, Роб. Хочешь ли ты трахнуть ее? Мечтаешь ли ты переспать с ней? Молишься ли ты о возможности стянуть с нее трусы?
— Я не намерен сидеть здесь и выслушивать все это, — заявил он, вставая. Он казался пораженным. Люди за соседним столиком, сидевшие, впрочем, почти у них на коленях, застыли на месте. Они знали, кто такая Лайза. И теперь молодой парень, модель, собирался уйти от нее, а она ревновала. Иисусе! Это была шестая страница, раздел сплетен. Мусто и Сабану это понравится. А сколько заплатит Норвич? А может ли быть та Криста, о которой они разговаривали, Кристой Кенвуд?
Она протянула ему руку.
— Я виновата, Роб. Действительно виновата. Не уходи. Прости меня. — Она даже подумала, не произнести ли ей предназначенную для беспокойства Бога фразу, вроде «Имей милосердие», но решила придержать ее в резерве.
Он позволил усадить себя снова за стол, но был смущен. Лайза была Лайзой. Бомба-сюрприз с коротким фитилем. Она постоянно говорила ужасные вещи, а потом забывала, что сказала их, либо не придавала им значения, а может, и то и другое. Она не была такой уж испорченной до глубины души, ока была шаловливой, как резвый ребенок, которому все наскучило. Бог простит Лайзе, потому что она не собиралась обижать. И вообще, она была ему забавой, он узнавал от нее много нового, а еще она устраивала такие вещи с его гормонами, о которых он и не подозревал. Однако она достала его своими разговорами о Кристе. Почему? Потому что частично была права. Криста была особенной. Словно ангел, воплощением той более мягкой и милосердной Америки, которую все безуспешно ищут. Она была умной, блестящей и, возможно, немного беспощадной, но все же не такой, какой все ее представляли. Но дело было даже не в том, какие чувства она в тебе вызывала. Она заставляла забыть о самом себе. Он задумался. Да, Криста нравилась ему больше, чем он предполагал. Ключом своей грубости Лайза открыла потайной ящик. Робу нравилось, как Криста его слушает, ее спокойствие, ее мир. Нравилось, что она могла говорить о Боге без насмешки или фырканья. Его заповеди были для нее реальной вещью, а не тем, что ты учишь на курсе этики в колледже. Она находилась на длине его волны, и когда она упросила его попытаться стать моделью, он согласился с ее доводами. Да, разумеется, он видел ее внешность. Он знал все о строгой красоте ее лица, об улыбке, которой Господь наделил только ее одну, о ее теле, которое плыло как русалка и двигалось с ловкой грацией садовой змейки. Он вовсе не хотел спать с ней, трахать ее и стягивать с нее трусы. Однако, пожалуй, ему хотелось бы лежать с ней рядом где-нибудь возле бормочущего ручья и разговаривать, согреваясь под солнечными лучами, а их пальцы касались бы друг друга, тела лежали бы рядом, и аромат ее дыхания овевал бы его лицо, а звук ее голоса ласкал бы его слух. И еще ему очень хотелось взять ее когда-нибудь с собой в его церковь. Ему хотелось стоять рядом с ней в Первой баптистской церкви, что внизу у озера, и наблюдать, как солнце освещает Эверглейдс, как огоньки мигают в Палм-Бич, а яхты медленно плывут в сумерках вдоль берега. Ему хотелось молиться с ней и о ней, быть с ней рядом.
Роб снова сел, а бомбы, которые были его мыслями, взрывались у него в мозгу. Его жизнь переменилась, неожиданно и резко. Простое стало сложным. Будущее казалось опасным, однако бесконечно более интересным, чем когда-либо прежде.