— Вы уже все съели? — спросил официант. — Или вы все еще едите?
— Катись отсюда, — рявкнула Лайза. Но момент был испорчен. Он разбился вдребезги, как кристалл, под грузом банальности.
— Идиот, морон, — огрызнулась Лайза, когда официант в смущении отступил.
— И впрямь он оксюморон, — сказал Абдул.
— А?
— Оксюморон. Противоречие в терминах. Нет более мучительного парадокса, чем американский официант. Ваша страна ужасно боится даже намека на раболепность, и в результате плохой сервис вырастает до изощренности. Официанты эквивалентны служащим бензоколонок. Они существуют лишь для того, чтобы содействовать процессу заправки людей горючим, который рассматривается не как удовольствие, а как пожирающая время необходимость. Очки присваиваются, если это делают быстро, безопасно и с минимальными хлопотами. Ты «работаешь» над своей едой, и тебя нужно поздравить, если ты «закончил» свою работу, и затем ты бросаешься на углеводы, и это единственная вещь, в которой американцы заинтересованы так или иначе. Если ты расслабишься на секунду, чтобы поговорить или дать возможность поработать пищеварительным органам, то твою тарелку выхватывают у тебя из-под носа, словно речь идет о спасении твоего здоровья.
Абдул издал снисходительный смешок, закончив свои комментарии.
— Я догадываюсь, что в той стране, откуда ты приехал, главное, это помнить, что нельзя есть глаза овцы той рукой, которой ты пользуешься, чтобы вытирать зад, — сказала Лайза.
— Ах, — сказал Абдул загадочно. Звук, который он издал, походил на то, что кто-то проткнул его спицей.
Лайза повернулась к Робу. Можно ли еще спасти тот момент?
Однако из туалета вернулась Мона, тарахтя словно пулемет.
— Вы не поверите, что этот мерзавец сказал мне сейчас там. Он сказал, что если бы он положил на меня несколько баксов, то могла бы я показать ему красивую жизнь? Дерьмо, этот дурак, он привел меня в бешенство. — Она плюхнулась на стул и повернулась с бранью к Абдулу.
— Если бы ты был таким джентльменом, каким хочешь казаться, ты бы врезал этому сукину сыну в рожу и стер его с лица земли. Ты понимаешь, что я говорю? Ты слышишь меня? Дерьмо, что за вонючее место? Эти идиоты выползли из болота. Этот козел вытащил пачку денег… какой-то засранец, торгующий наркотиками. Вон он. Вон он. — Она вскочила и показала рукой в другой конец зала. Огромный человек-гора восседал за столом с хрупкими блондинками. Он ухмылялся через зал на знаменитый столик, прекрасно себя чувствуя на своей территории.
Абдул задергался как поплавок. Его хладнокровие космонавта покидало его. Мона начинала казаться неприятной ошибкой.
— Он, вероятно, пьян. Забудь про это, Мона. Повсюду есть идиоты, — с надеждой пытался он уговорить ее.
— Мне все это кажется весьма оскорбительным, — сказала Лайза злобно.
Чувственный рот Моны стал внезапно большим, как апельсин.
— Ты, затраханная задница, — завизжала она через зал на мужика, которого встретила в джоне. — Ты, траханный кусок собачьего дерьма. Иди, трахай свою мать, ты слышишь?
Она посинела под черной кожей, пустившись на оскорбления так, словно метала дротики.
Разговоры прекратились. В «Меццанотте» воцарилась тишина. Абдул сидел бледный. Роб наклонился вперед на своем стуле. Лайза широко улыбалась.
Метрдотель застыл парализованный у своего столика, когда старался расценить серьезность ситуации. Девушка со стола Родригес кричала на дилера из «Трува», который вышвыривал в ресторане тысячу в неделю. Хуже быть не могло… Он повернул голову к дилеру. Может быть, шутка. Может, парень воспримет все, как шутку? Ох, нет, не хочет. Он подскочил на своем стуле. Его потаскушки смотрели на него.
— Занимайся этим со своей мамашей. У тебя есть мамаша, жопа? — вопила Мона.
Он встал. Кто-то уронил вилку. Шум стоял оглушительный.