И все время она получала от жизни почтительные уроки. Люди используют и бросают тебя, даже те, кого ты любишь. И если допустить это, мир будет причинять тебе невыразимо тяжкие вещи. Единственное средство — быть сильной. Тогда они не просто оставят тебя в покое, а станут поклоняться тебе и лизать тебе ноги. Ты сможешь ходить среди них, как божество, сможешь до дна испить чашу мести. Отчим заплатил свою цену за то, что изнасиловал ее. Мать отправилась в ад за то, что вышла за него замуж. Хосе стал соучастником убийства и потерял свой катер за то, что назвал ее крестьянкой. Теперь настал черед Джонни. О да, настал его черед.
Лайза направилась к нему.
— Спасибо, что ты приехал, — сказала она.
«Маловато благодарности», — подумал Джонни. Опять по спине Россетти забегали мурашки. Он подозрительно уставился на нее.
— Я так рад, что все благополучно закончилось. Господи, детка, ты напугала всех нас. Что за ужасная вещь… ужасное дело…
— Да, — кивнула она. — Вот уж действительно не повезло.
Она знала, что он знает. Она знала, что он знает, что она знает, что он знает.
И она знала, что он ничего не сможет доказать.
— Послушай, Лайза, я должен поговорить с тобой с глазу на глаз. Ты просто не поверишь, что случилось.
— Хорошие новости?
— Самые лучшие.
— Нет, — отрезала она. — Все лучшие уже позади.
Улыбка обнажила ее безупречные зубы. Россетти они показались надгробными камнями на могилу ее родителей.
К ним направлялся капитан. А также юрист Арагона. Россетти не мог больше ждать.
— Позвонил Дон Бланкхарт и предложил тебе двухгодичный подтвержденный контракт с фирмами Уитни. Не знаю пока точно, но он может стоить пять миллионов или даже больше.
Он остановился, чтобы поглядеть на эффект от разрыва его бомбы.
Она слегка покачнулась, приняв информацию. Ее голова склонилась набок, и она улыбнулась, обдумывая услышанное.
— Пять миллионов долларов, — вздохнула она наконец. Затем повернулась и крутанулась на каблуке, прищелкнув пальцем. — Ах! Пять миллионов долларов, — снова повторила она.
— Разве это не замечательно?
— Это замечательно, замечательно… для меня.
— Для нас, — поправил ее Россетти. Семьдесят пять процентов были лучше, чем пятнадцать, но пятнадцать лучше, чем ничего, а работать должна была она.
— Нет, нет, Джонни, это чудесно для меня, но не чудесно для тебя никоим образом.
— О чем ты говоришь?!
— Я ждала подходящего момента, чтобы кое-что сообщить тебе, Джонни, и, знаешь ли, я считаю, что момент наступил.
— Сообщить мне о чем? И что весь этот бред собачий значит?
— Сообщить, что ты уже больше не мой агент. Я ушла. Я уже история. Я уже не работаю с «Эль».
Рот Джонни исправно открылся, но слова оттуда не появлялись.
Наконец, они сложились, как чаинки на дне чашки.
— У тебя появился другой агент? — выдавил он.
— Да, — подтвердила Лайза Родригес. — Я ушла к Кристе Кенвуд.
12
— Ты работаешь, папочка?
Она стояла в распахнутых дверях, шаловливая улыбка на лице, и толкала дверь вперед и назад: ярко-розовая майка с надписью «РОЖДЕНА ДЛЯ КРАСОТЫ», черные, подрезанные снизу шорты и кремовые, полосатые теннисные туфельки. В свои пять лет она была разодета так, чтобы сразить наповал своего папу.
Питер Стайн откинулся в кресле и улыбнулся.
— О, Камилла! Нет, я особенно не работаю. — Разве сидение перед пишущей машинкой можно назвать работой? Разве он писал, когда просто думал о том, что писать? Сможет ли он, наконец, устранить этот блокирующий его сознание страх при помощи психического лота? Кто знает? В конце концов кого это интересовало? Никто не просит писателя писать, и у плотников, впрочем, тоже существуют проблемы, хотя в этот момент Питер Стайн не мог вообразить, какими они могли бы быть.
— Хорошо, — сказала она. — Я вхожу. — Она подбежала к нему, а он крутнулся в кресле и обхватил ее руками, когда она прижалась, положив голову к нему на колени. На несколько секунд они замерли, наслаждаясь своей любовью друг к другу, однако он знал, что долго это не продлится. Камилла была непоседой, она всегда спрашивала о чем-то, всегда чего-то хотела… это, правда, немного напоминало его самого, но в ребенке это было так восхитительно.
— Ты пишешь книгу? — спросила она. Для Питера это прозвучало обвинением.
— Да, пишу, и это очень трудно.
— А я не задерживаю твою книгу, а?