Анджей Немоевский
Майлах
На берегу Тивериадского моря в уединении влачил свое жалкое существование несчастный, по имени Майлах, который некогда занимал видное положение, обладал многочисленными стадами и светлым разумом. Но когда тело его покрылось язвами, то друзья и приятели его отвернулись от него, лишая его таким образом его прежнего значения, пастухи и домоправители расхитили его стада, а болезнь и уединение лишили его ум прежней гибкости и ясности. Ума у него осталось лишь настолько, чтобы понять всю суетность и непрочность человеческих дел, безграничную испорченность мира и безжалостную иронию судьбы.
Немощный Майлах по целым дням сидел на берегу тивериадских вод, глядя на волнующуюся даль. Волна за волной набегали, вздымались вверх, ударялись о берег и расплывались. И, смотря на разбрызгивающиеся волны, Майлах горько смеялся, а его покрытые язвами уста шептали:
— Вот он человек!
И снова:
— Вот его судьба!
И еще:
— Вот человеческие стремления и достижение цели!
Он приветствовал этими словами каждую расплывающуюся у его ног волну и горько смеялся, тряся головой. И только почувствовав голод, полз по берегу, собирая и глотая то, что ему выбрасывало из своих недр море.
Ночи он проводил в шалаше, покрытом сухими листьями. Он лежал на ложе из мха и стонал, а сон обыкновенно лишь на несколько часов смежал его веки, давая возможность забыться и отдохнуть от мук.
Но зачастую во сне он терзался больше, чем наяву, ибо неоднократно ему снилось, что он собирал на берегу моря раковины и расцарапывал ими свои раны, отчего их становилось больше.
Или же снилось ему, что он дрожащими руками черпал соленую морскую воду и поливал ею свои язвы, увеличивая таким образом свои страдания.
И снилось ему также, что ходил он по разным землям и ядом язв своих смазывал все попадавшиеся на пути двери, дабы все человечество страдало и поняло всю свою суетность.
Так проходили знойные лета, прекрасные осени, дождливые зимы и цветущие весны. И забыл Майлах, что некогда он был богат, пользовался почетом и другими глазами глядел на мир Божий. Ему казалось, что он родился со своими язвами, что он всегда был беден и одинок и что теперешние мысли сопутствовали ему всю жизнь, от колыбели до берегов Тивериадского моря.
Изредка сидя на берегу и следя за вздымающимися и разбивающимися волнами, он замечал вдали кружившие по морю рыбачьи лодки. Сидевшие в них люди в полдень закидывали сети, а к вечеру вытаскивали их из воды.
Майлах следил за их работой, знакомясь с их ремеслом, а когда с наступлением ночи они исчезали, ему казалось, что какая-то новая волна разбивалась и исчезала бесследно. И горько смеялся он над трудами и предприятиями этой человеческой волны; и хотелось ему обрызгать ее ядом своих гнойных язв, дабы заставить ее страдать и уразуметь суетность всего земного.
Однако, как-то к берегу причалила одна ладья, а в ней сидел рыбак по имени Петр.
Починяя свой невод, он так углубился в работу, что не заметил сидевшего на берегу прокаженного. И только когда последний стал горько смеяться, он окинул его наивным взглядом своих светлых глаз и, сойдя на берег, стал выражать ему свое соболезнование.
Майлах встретил насмешками его сочувствие. Но это не обезоружило рыбака. Он приблизился к несчастному и опустился подле него на песок.
Тогда Майлах вступил с ним в разговор и обратил его внимание на разбивавшиеся и исчезавшие бесследно волны, а затем горько засмеялся, качая головой. Затем он обратил его внимание на непрочность и суетность человеческих стремлений и снова долго злобно смеялся и издевался. Наконец он обратил его внимание на слепоту людей и, омочив палец в язвах своих, помазал их ядом лицо рыбака.
Засим Майлах умолк и стал внимательно присматриваться к своему собеседнику.
А рыбак возразил ему, что не все в мире суетно и скоропреходяще, лучшим примером чего служит добро. Затем заметил, что не боится ни ядов, ни гнойных язв, ибо знает мужа, который одним прикосновением руки залечивает гноящиеся раны и очищает тело от проказы.
Майлах качал головою и смеялся, твердя одно и то же:
— Через неделю ты на этом же челноке приплывешь сюда просить меня, чтобы я тебе уступил половину моего шалаша!
Но рыбак возразил:
— Наступит время, когда с уст твоих исчезнут не только эти язвы, но и этот горький смех.
Сказав это, он встал и направился к своей лодке. Но Майлах подполз к нему и намазал ему своим гноем ноги. Тогда рыбак протянул ему также свои руки. И он помазал не только руки, но и веки его, и уста, и уши. Затем уполз в свой шалаш, а рыбак отчалил от берега и поплыл в море.