— Спасибо вам, помогли. Скажите, а велика вероятность, что у вас хранится адрес пациента, который здесь лечился почти пятьдесят лет назад? Ведь в деле должны быть все данные? — Майор Лебедева уже выстроила в голове определённую цепочку, ведущую к преступнику, оставалась маленькая деталь — жёлтые шары. Уточнила про адрес, лишь чтобы проверить свою версию.
— Ваш вопрос меня поставил в неудобное положение. — Доктор прошёл по вытянутому кабинету с тёмно-синими, переходящими в зелёный стенами к окну. Почему-то будто с опаской выглянул в окно. Повернулся к Римме с выражением лица, сменившим предыдущее, словно до этого своего движения он ходил в маске, а теперь её снял.
В его мимике майор Лебедева прочла шипучую смесь эмоций: от ликования до детского удивления, толику укоризны в сдвинутых бровях и лихорадочный блеск в глазах. Такой блеск последний раз она видела на допросе. Во взгляде му... гражданина, человеком его назвать она не смогла бы, расправившегося со своей соседкой. Он её сперва задушил. Потом откромсал голову маникюрными ножничками. На расчленение ушло больше недели. Замотал жертву в ковер. А сверху присобачил голову, рот бедняги забил астрами. На которые у пи... был устойчивый поллиноз. А соседка любила астры. И каждый раз их высаживала под окном после уничтожения злобливым соседом.
Римма придирчиво осмотрела врача психушки с ног до головы. Хоть ты тресни, даже с опытом и годами, не научилась вычислять маньяков. Холодный, звериный, лихорадочный блеск в глазах — лишь киношный штамп. Но то, что доктор не в себе, — считывалось.
Римма привстала, ожидая от собеседника любой реакции. Автоматически рука потянулась к кобуре, которую она успешно оставила в сейфе, как и пистолет. На столе под бумагами нащупала ручку и плотно сжала в кулаке. Доктор прошёлся до двери, не глядя на майора, открывая и закрывая дверцы стеллажа. Выдохнул. Успокоился.
— Вспомнил! — Он торжествующе поднял палец.
— Уф. Я уж думала, пригласить кого, плохо человеку. — Римма хмыкнула в кулак. Забыв, что из него топорщится ручка. Уже со сломанным корпусом. Она поспешно её отложила. — Так что вы вспомнили?
— Где-то сохранились его рисунки. Очень качественные, надо заметить. О-о, пойдёмте. — Доктор указал на дверь. — Прошу, — пропустил гостью вперёд, — сейчас налево, мимо столовой, в конце коридора холл, там столик с шахматами, и над ним. Сами, собственно, увидите.
Римма напряглась, но виду не подала.
Дошли до аппендикса в конце коридорной кишки. Он освещался лишь сквозь квадратики решётки и листву деревьев скудными солнечными лучами. В углу между сутулым стеллажом с книгами и шваброй в эмалированном ведре прикорнул столик с облупленным лаком. Ножки его были привинчены к полу болтами. Римма сразу вспомнила допросную в отделе. На столике покоилась запылившаяся шахматная коробка.
Она вопросительно посмотрела на довольного собой доктора с застывшей между седыми усами и козлиной бородой улыбкой. Он взглядом учителя указал на стену. Римма почувствовала боль в ноге, состоявшей сплошь из железа и шарниров. Сморщилась. У кого-то травмированные конечности болели на погоду, у неё — от удивления. Всегда! Организм, побывавший на краю жизни, больше не был способен удивляться. Для него это всегда было как шок на повторе. Кровь внутри будто густела, тело костенело, а нога адски горела и ныла одновременно. Но Римма со временем научилась жить, не удивляясь ничему. Но не в этот раз. Прочла мантру на этот случай, лично сконструированную из молитв, междометий, песенных куплетов. И более пристально вгляделась в картину на стене, с которой не сводил глаз главврач.
На полотне в рамке явно гуашью изобразили пару. Идущую по лесу, взявшись за руки. За ними дом с синей дверью. А перед ними золочёные шары. Они были так детально прорисованы, эти шары-огни, что Римма могла поклясться: внутри каждого видны глаза. Не одного и того же человека. Разных.
— Что это за?.. — только и выдавила она.
— Картина! — констатировал факт доктор, удивляясь её вопросу.
— И без вас знаю, что на ней? Я уже догадалась, кто автор. Он как-то трактовал писанину?
— А как же. Это души невинно убитых.
— Кем?
— Ну эти вопросы вы должны задавать не мне. К-хм. Это больше по вашей части. И, как вам сказать, он художник с больным воображением, он так видел. — Глаза мужчины поблёкли. Он будто сдулся. — Что ж, надеюсь, был вам полезен?
— Более чем. Я это забираю. — Римма сняла картину со стены.
Врач пожал плечами.
— А, кстати, адрес Прохорова запишите. Запамятовал, уверен, у вас прекрасная память и считывается сразу — вы незаурядная личность. Господину Прохорову повезло. Вы!.. — Доктор всадил очки в глазницы и вперился как ящерица сквозь линзы на Римму. Не моргая. Волосы на затылке зашевелились, хотя она была не из пугливых.
Путь её в органах был долгий. Послужила и кинологом в начале карьеры, и в группе захвата, потом учёба, оперотдел, снова учёба. Отдел убийств. Римма при своих исходных данных: трудолюбии, целеустремлённости и отсутствию семьи, детей могла сделать карьеру. Легко могла бы сидеть в главке с погонами генеральши. Но звания её интересовали мало, как и деньги. Она никогда не думала о насущном, где жить, что есть. Главное — методично раскрыть очередное дело с минимумом затраченного времени и энергии. Головоломки — её страсть.
Для считывания психологических портретов и общения с неприятными особями у неё в отделе была барышня. Подружка, бывшая сокурсница Зотова из академии. Толковая девица, но этот ярко-алый маникюр, напоминающий по цвету артериальную кровь. Бр-р. Римма мотнула головой, зафиксировав цепочку мыслей. Остановилась на крови. Связь. Родство.
Забыв попрощаться и не дав закончить мысль лекарю душ, она устремилась, припадая на покалеченную ногу, в кабинет врача. Схватила тетрадь, картину запихнула под широкую кожаную куртку. «Благо "оверсайз", под неё при желании можно было и Павлинского запихнуть», — подумала Римма, вызывая такси.