Она принялась расхаживать по каморке. Да, точно, каморка. Судя по размерам, вообще чулан. Для чего-то меня мироздание посадило в замкнутое пространство, которого я жуть как боюсь. Для чего? Думай, Киборг, генери, ты же мозг. Ага. А мозгу, даже железному, жрать тоже надо. Ух, как охота чего-нибудь захомячить.
Она почувствовала, что рот наполнился слюной. Под рёбрами заурчало, желудок обожгло, слегка потемнело в глазах. Ага, забыла, как в девяностых сидела в засаде часами и «хищников» ловила. Показатели, твою ж мать. Кто, если не я? Да, никто, мир рухнет… Ну что, рухнул?
За крепостными стенами на все лады затявкали псы, остервенело, злобно, захлёбываясь. Вслушалась. Мужские голоса. Много голосов. Толпа мужиков прошагала мимо, сотрясая землю. Тащат что-то тяжёлое. Ополченцы. Это ж надо в такой замес попасть. Она закрыла глаза и начала как на причастии тараторить одну за другой молитвы, мантры, всё подряд, что подкидывал мозг, будто выбрасывал крупье на карточном столе карты. Сработало, кажется.
Кабинет с затёртыми поносного цвета шторами на кольцах, стол, заваленный бумагами, портрет на стене Дзержинского с козлиной бородой в фуражке без кокарды, по комнатухе гуляет дым. И клубится, ёрзает под потолком. Растягиваясь в кисею. Грузный мужчина стоит спиной, в кителе на одном плече. Курит и вглядывается в зарешёченное окно. На подоконнике банка с окурками, плавающими в воде коньячных оттенков. Да это же комбат. Маркин. Ха.
Конец девяностых. Мне восемнадцать, и я начальник милицейского питомника при заводе «Полимерстройматериал», потому что больше некому…
— Завод скоро накроется, «собачнику» хана. — Комбат Маркин почесал квадратный небритый подбородок.
— Разворовали, — дерзко вставила Римма. Взгляд командира выстрелил в упор, отрекошетил на входную дверь. Она молниеносно среагировала, прикрыв её. Маркин потёр седеющие виски.
— Лебедева, ты это… прекращай! Поняла? Я тут тоже не вечный — все твои инициативы прикрывать, с меня показатели требуют! — Рука командира, испещрённая вздутыми венами, словно реками на карте, потянулась было к сейфу. Краем глаза заметила «Арарат». Их взгляды пересеклись. Дверца железного ящика, полного секретов, с грохотом лязгнула.
— А если я и Кошкин, вдвоём поднимем питомник, Кошкин не пьёт, в обходы ходит. Дайте хотя бы пару месяцев.
Комбат тяжело вздохнул, дёрнул форменный воротник, ослабив галстук.
— Три месяца. Свободна.
Трудовые будни милиционера-кинолога — это путь канатоходца без страховки над бездной. На одной стороне «хищники», на другой — феодальная власть и междоусобицы. А ты завис в моменте. Кормить собак нужно, а денег в бюджете нет. Ловить расхитителей казённого добра надо, а воруют директор и его заместитель, с разрешения начальников первого и шестого отделов. Сейчас уже никто и не поверит, что в девяностые дефицитом были обои. В «Полимерстройматериале» их производили на экспорт, вывозили вагонами в неизвестном направлении. Но поймать для показателей разрешено было только «хищника»-работягу.
Еду собакам, охраняющим завод, таскала на себе. Она помяла ноющую шею, вспомнив, как зимой ныли по-старушечьи все косточки — приходилось таскать из детского сада на санках бидоны тридцатисемикилограммовые с остатками еды. Она тогда была массой чуть больше этого бидона. Так собаки с голоду не сдохли.
Младший сержант Лебедева с сержантом Кошкиным работали сутки через сутки, на износ. Успевали вольеры почистить, воду из заводской столовой натаскать, ещё ночью все цеха обойти и огромную территорию. Сказать, что служба была не в тягость для тощей, неопытной девчонки, — обмануть. Но она дала слово комбату! И должна была доказать отцу: не прервётся семейная династия. Хоть никто и не верил, что странную девчонку, пропадающую в лесу с книжками всё свободное время, возьмут на службу в МВД. В том числе майор Лебедев. Начальник следственного отдела.
Она смогла. Сама. Воздух из лёгких вылетел, как из лопнувшего шарика, слёзы подступили, щёлкнула костяшками. Переключила воспоминания. Пока сторож вышел, чтоб запереть собаку в вольер.