Спустя некоторое время питомник всё-таки закрыли, собак пристроили в добрые руки. Георгич настаивал на отношениях, но Римма, страшась кривотолков и осуждения, пресекала попытки. Хотя он ей очень нравился. Но ей уже девятнадцать, а он — несовершеннолетний. Да и родители не были рады их дружбе.
«Что он тебе даст? Это ж совращение! Что люди скажут?» Им вторили и подруги. Это было её первое несамостоятельное решение и первая встреча с потусторонним. Если бы кто-то рассказал, что будет с ней спустя двадцать лет: она будет не только говорить с призраками, ожившими предметами, видеть вещие сны, а ещё и перемещаться во времени — долго бы смеялась.
Георгич вскоре пропал. Исчез как тот призрак. Спустя лет десять. Когда перевелась в Москву, встретила в центре города Виталика, он рассказал, что Георгич сел по малолетке, потом снова — за грабёж с отягчающими. Вышел, одумался, женился. Мать его так и не дождалась. Виталик помог ему с работой, лесом занимается. Важный человек. Сашка? Цыган сбежал в Америку, говорят, продал какие-то государственные секреты. А я?..
Римме захотелось разрыдаться.
***
— Эй, голуба. Очнись! Ты пока между мирами шлялась, я память напрягла. Вспомнила, где виделись. Очнулась, во-от и славно! Подымайся. Что на соломе растянулась как простолюдинка, негоже. Пока ты бродила, Василий в Смоленск вошёл. — Соседка по камере снова появилась из ниоткуда, как и при первой встрече.
Римма протянула руку. Пощупала ее лицо, тёплая шероховатая кожа, волосы убраны под забавный чепчик с тряпичными ушами, на которых позвякивали украшения. Свет уже не сочился из щели, а ярко освещал каморку из огромной пробоины.
— На вот. Переоденься. Платье для тебя раздобыла. С помершей сняла. Ой, сколько там людей поубивало. Пока шум-гам, можно подкрепиться и уйти незаметно. Я секретный лаз знаю. Ну, одевайся, говорю, что развалилась, в таком виде до дыбы только добраться можно.
Римма послушно переоделась, приняв решение не спорить и не осмысливать происходящее. Способность видеть говорящие предметы покинула её, она не могла даже войти в транс. А бесконечные воспоминания только мешали концентрации. Будто кто-то хочет, чтоб она испарилась из двадцать первого века. Пшик. И нет человека.
«А Павлинский? Боже, он там сходит с ума. Ищет. А я даже не сказала, куда еду. Бога вспомнила. Как же».
Римма осмотрела себя снизу вверх, прыснув со смеху, пожалела, что нет зеркала, в которое дома смотрится, только когда бреет подмышки. Длинный балахон льняного цвета до пят, с красной каймой, рукава клёш. Как иначе их назвать? Принцесса-лебедь. Бляха-муха. Махнёт рукавом. А оттуда яства. Как там в сказке. Да. Пожрать бы.
Римма наконец сфокусировала взгляд на улыбающейся помощнице. Мысленно побежали картинки. Бабкин дом, старик в плаще, целительница с банкой молока. Синие как лазурит из прибайкальских гор глаза.
— Глаша…
— Вспомнила, голуба? Как нога?
— Да пойдёт. А ты… Ты как здесь? Твою ж мать, ни одному человеку ещё я не радовалась так при встрече. — Римма жарко схватила в объятия старую знакомую.
— Ну будет тебе. Тут в стражниках знакомец один. Он запор-то открыл, пошли. В горячих точках бывала?
— Я уже не удивляюсь твоим вопросикам. Как я выгляжу? Не баба на чайнике?
— Сойдёшь за дородную боярыню. — Глаша засмеялась, взяла Римму за руку и повела узкими проходами и коридорами, уводя всё дальше. Пока не очутились они перед полукруглой низкой дверью.
— Подмоги. Тяжёлая она, одной не приходилось открывать…
— Легко. — Римма бухнулась плечом в дерево, обшитое железными лентами. — У-х-х, чё-то не выходит цветочек аленький.
— На себя, с секретом. Ты подыми её за кольцо наверх и на себя. — Глаша тоже схватилась за ручку и потянула. — Раз-два. — И-и-и-ть, застонав, поддалась.