Римма начинала выходить из себя, упёрлась здоровой ногой в порожек, схватилась за косяк и потянула застрявшую. Не смогла высвободиться. Боль прожгла, словно паяльником. Видимо, подвернула лодыжку, опять! Накрапывал дождь. «Хорошо, хоть навес над крыльцом не дырявый», — вспомнила она баб Фёклу добрым словом.
Чтобы отвлечься от панических мыслей и не упустить главную, достала блокнот из нагрудного кармана. На неё пялился, ухмыляясь, кот Базилио, и подмигивала лиса Алиса. Вот-вот выпрыгнут с картинки и запоют: «А поле-е-е чуде-е-ес... В стране дураков». Приехала «коттедж» продавать, дура. В ухо тут же прошамкал Базилио: «...Крекс-пекс-фекс. Не прячьте ваши денежки по банкам и углам. И в полночь ваши денежки заройте в землю там…» Заройте денежки. Там. Что там за холмы? Мальчик с девочкой, одежда. Хм. Вообще не наша. Так, думай, майор, думай, так, крекс, блин, пекс, фекс. Клад? Ну не, слишком просто. Баба в жёлтом плаще. Тут рядом уже Московская область. Я в Смоленской. Что здесь было? Ноут бы сюда.
Боль отступила, мандраж прошёл. Панические атаки всегда исчезали, как только она с головой ныряла в работу. Смоленская область входила в литовское государство. Эх, или как там? М-м, княжество! Хорошо учили в школе, ядрёна балалайка. Так, думай, думай. Римма вгрызлась в версию, которая становилась стройнее. Порывшись в кармане ветровки, выудила шариковую ручку. У парня был говор, похож на прибалтийский. Дверь, твою мать, что ты мне хотела сказать? Кто услышит, подумает — психи на выгуле. Римма хихикнула и записала: «Тыквенные семечки. Смоленск. Двадцать девять могил. Десять лет перерыва». Точно, прабабка часто оговаривалась, Смялинис называла Смоленск, а Римма подшучивала да подтрунивала над заговаривающейся беззубой Фёклой. Гордо величавшей себя литвинкой. Кто такие литвины, маленькой Римме было невдомёк. Где этот обалдуй с энциклопедическими знаниями? И как его занесло в судебно-медицинскую экспертизу?
***
— Отдыхаешь, доча? Опять же, отдыхать в доме получше! Да и темнеть скоро будет. Электричеству вырубили уж год как. Свечу тебе принёс. — Дед в выцветшем плаще вырос как гриб из-под земли. — Я тебе так скажу, ты лучшее из дому не выходь, жёлтые шары безобидные для местных. А ты чужачка. Почем зря че приваживать темень. Откуда та темень, мне немыслимо. Но шо нечистое то дело — зуб положу. — Дед сдвинул набекрень суконную шапчонку, нахлобученную будто на чучело, и по-рачьи уставился на ногу Риммы. Та, вспомнив, что в тисках, напыжилась:
— Помогите, там у дома грабли видела. Может, поддеть доски — вот тут, самой никак.
— Ой, девка, вот я старый дурень, опять же, надо Глашу позвать, подсобить.
— Какую на хрен Глашу? — взревела Римма. — Нога немеет.
— Так целителка, самое то, опять же, — насупился старик обиженно. Но за граблями пошёл, сгорбившись. Приподнял инструмент, в руках остался черенок.
— Беда дело, Фёкла что могла путное оставить после себя, одна поруха, ох-ох. Стар я, помощник никудышный. Опять же, темень, — дед вполоборота попятился к калитке, — а свечу возьми. Второпях вернулся, поставил оплавленный огарок в алюминиевой закопчённой кружке. Крикнул из-за забора:
— Глашу упрошу, она подсобит.
Старик зашуршал полами плаща и исчез среди деревьев.