— Пойдём, ворота сейчас откроют, выйдем! — рыкнула она.
— Наконец-то. Нужно в лес, в то место, где нас поймали. Кстати, кто нас поймал?
— Не сейчас. Иди за мной.
Римма подобрала юбки и побежала следом, пытаясь ни с кем не столкнуться взглядом, уворачиваясь от крепко выпивших мужланов.
С балкона княжеского терема, самого высокого и единственного здания, что не пострадало от огня или пушечных ядер, отдавал команды мужчина. Разряженный как елка: в мехах, цепях, короне. Римма догадалась: царь.
— Откройте ворота, Глинского с его людьми не удерживать!
Глинский. Знакомая фамилия. Майора кинуло в жар, заломило суставы, словно при гриппе. Закружилась голова. Она испугалась, а если вырубится в этой сумятице. Подумают, померла, кинут в костер с остальными трупами за стеной.
— После осады никого не впускают и не выпускают стражи, это наш единственный шанс. В руки возьми себя!
Римма кивнула, продышалась и доверилась спутнице. Они проскочили с лёгкостью вдоль огромных кованых ворот. Римма заметила, как соприкоснулись пальцы Глаши с рукой Ивана, стрельца, тот грустно улыбнулся и махнул головой в сторону открывшегося поля. Лишь покалеченный горбатый мост преодолеть через ров.
Глинский с людьми пронёсся по вытоптанной дороге к лесу, оставив столб пыли. Даже свежий без городских газов воздух провонял мужицким потом, кровью, табаком. Вдоль дороги отдыхала уставшая после продолжительной осады солдатня: кто-то спал, кто-то ел, кто-то горланил песни у костров, чудные песни, она разобрала несколько слов.
«По дорожечке, ойо-е-е-у, по дорожечке, бедовой, дальней-ю, ой, ползла змея, шли казаки, е-е, кудреватые, не женатые, ой-да на войну…»
Такая в их голосах слышалась любовь к жизни, хоть и коротка она у солдата, эта жизнь. Римма вспомнила, учитель истории в школе рассказывала, что половина в военных походах даже не доходили до мест сражений: умирали в пути от дизентерии, тифа, поносов, лихорадок. Ослабшие, они даже не заметили двух женщин, бегущих к лесу.
Римма и Глаша скрылись среди начинающих желтеть деревьев августовского леса. От непривычно чистого воздуха Римму мутило. «Или от каши с салом? Сплошная антисанитария. Может, траванулась, едрит твоё на коляске, только этого не хватало».
— Платье можно скидывать? Давай, остановку, уф, не могу больше.
— Дальше уйдём, не хочу с Глинским встречаться. Век бы его не видеть.
— Ну тут каламбур выходит занятный, ты, получается, его веков шесть не видала. Или ты ходок? Белый? — Римма посмеялась над собственной шуткой.
— Дальше — насколько по тутошним меркам? Или бешеным собакам семь вёрст не крюк… — Майор уселась на трухлявый пень. Под одежду мгновенно, словно изголодавшие, заползли муравьи и вгрызлись в кожу обидчика. — Ненавижу ведь походы. Нет, попёрлась, у-эх. — Римма задрала джинсы, расчесывая место укуса.
— Тише будь, чем ближе мы к «переходу», тем больше шансов наткнуться на хранителей.
— Туева хуча этих муравьев, тише, говорит, а-ай-я, идём дальше. Здесь и муравьи дикие.
В лесу было сухо, безветренно, шуршала трава и живность. Заметив брусничного цвета шляпку, Римма чуть не взвизгнула от радости:
— Сыроежки! Давай, наберём. Подальше отойдём и костер наведём. У меня кое-что припрятано… — Она, загадочно улыбаясь, залезла под платье в карман куртки и вытащила зажигалку.
Глафира оценила. Подняла сук и пошла уверенно дальше, скидывая им листья с грибов, чтобы не задерживаться в пути, она знала, что глаз её острее. Всю жизнь с корешками да травами возится. Как и её мать, и бабка. Римма еле поспевала закидывать сыроежки в подол, с одной на ходу сняла кожицу и проглотила, почти не разжёвывая. Переплевалась сразу же. Оказалась горькой.
— Пожарим, будет норм!
Неожиданно послышался шум, лязг, ржание коней, мужские голоса.
— Дорога рядом, тише!
Римма услышала ругательства. Мужчина костерил кого-то. Учуяла запах дыма. Желудок свело от голода.
— Это явно не у дороги, может, Глинский твой с ватагой?
— А чего это мой? Не мой. Хоть и родила ему сына. Жениться хотел, батя и продал ему, тут говорят не отдал, а взял прислужницей. Сбежала беременная. У него баб, каждый день — новая. Брат пропал в этом лесу после смерти отца. Местные сюда не ходят, кто шары видит золочёные, кто леших всяких. Кто огни. Будто головнёй догорающей размахивает дух блудливый, в лохмотьях. Я знала, что брат на ту сторону ушёл, но долго не могла способ найти. Одна бабка сказала…
— Во-во, так и живём. Одна бабка сказала… А башкой подумать? До аварии я бы бежала от тебя прочь или в дурку определила. А сейчас слушаю внимательно. Ведь я здесь. А вернуться как? Ты же смогла перейти.