Глаша нехотя протянула остатки калача и пучок зелени, сало припрятав в платок, сунула за пазуху. «Зря ты так, я не злопамятная, конечно, но память хорошая». Римма запихала хлеб в рот, быстро пережевала, икнула и поднялась с дерева.
— Идём. Веди, Сусанин!
Глаша долго петляла по лесу, будто заяц путала следы от невидимых преследователей. Исполинские ели остались позади. Начался березняк, перемежающийся пигмейским кустарником с обожжёнными листьями. Глаша молчала, упорно шагая вперёд к цели, известной лишь ей. И это начинало Римму раздражать, быть ведомой — ей не по нутру.
— Кто такие хранители?
— Ты ещё не поняла? Всё тайное не должно быть известно каждому встречному-поперечному. Тайное для особенных. Если особенный — разрешение не нужно, но ковен необходим. Сам по себе особенный быть не может. Сокрытое для избранных.
— А, то бишь ты у нас из избранных и присматриваешь за такими случайными, как я? Таможня? Теперь я должна заплатить пошлину? В каком эквиваленте? — усмехнулась Римма, начиная понимать, что вляпалась в ещё более мутную ситуацию, чем предполагала.
— Избранным был мой отец, главный жрец, он охранял переход. Он чувствовал кончину и отдал меня Глинскому. Женщине одной нельзя. Была бы я покорнее, пришлась бы ко двору. Быть одной из многих не так уж и плохо, зато в достатке. Разве в вашем мире это редкость?
— Кто что ищет. А самой заработать, не?
— В этом времени? Смешно… Сейчас переход охраняет Дамиан, преемник ордена. Он считает, что право творить историю лишь в руках мужчин. Они управляют, а мы помогаем. Это закон, если женщине дать в руки власть — она не смотрит в будущее. Ею управляют эмоции.
— Ты за всех не говори!
— Любой твой неверный шаг здесь, даже слово, могут всё повернуть в будущем. Представь, не родится твоя бабка или не встретит своего мужа. Не появишься ты. Может так случиться, что ты вернёшься назад уже уборщицей на заводе. Живёшь в комнатёнке барачной, дома шесть голодных ртов. Снова социализм. Реют красные флаги, ходят строем, а вечером к тебе придут с проверкой. Потому что твой сын не работает. В тюрьму его за тунеядство. И телефонов нет сотовых. И Риммы Лебедевой, следователя, нет. Хотя… может так случиться, что тогда брат мой останется жив. А эти твари, что убили его, подохли. Подохли в том концлагере, что проводили опыты. Вот видишь, эмоции…
— Но уборщица на заводе со способностями может очутиться в тысяча девятьсот девятнадцатом году и размазать Гитлера по стенке, он не вступит в НРП и не задумает переделывать мир. Или, скажем, в девяносто первом… и не рухнет целая страна, кстати, тоже благодаря мужику. А-а, ну это другое…
— Я пошла за тобой сюда, потому что ты нужна там, в своём времени. Если бы я тебя не вызволила из лап хранителей, посчитали бы пропавшей без вести, так же это у вас называется?
— Безвестно отсутствующим, по заявлению. Интересное, конечно, лирическое отступление. Больше по контексту подошло бы твоё выступление для экспертов Соловьёва. Ближе к телу. Твари — это у нас кто?
— Я по роду из клана избранных, я могу путешествовать во времени и не менять облик. Я не старею. А что ждёт тебя теперь — не знаю. Вот, почти пришли, если вернёмся, всё узнаешь.
Римма увидела просеку, за ней скрученное в жгут обожжённое дерево. В голове зашумело, замельтешили звездочки будто от удара. Стало дурно до тошноты, и она опять провалилась в пустоту, не контролируя движения и сознание.
Почувствовала на лице холод и соль морских брызг. Из тумана показался маяк, луч прожектора разрезал тьму. Маяк… маяк.
«Я вела дело о маяке, когда отправили на помощь коллегам в Крым. После аварии доктора советовали поменять климат».
И майор Лебедева снова провалилась в прошлое. В этот раз она видела себя со стороны, не участвовала в воспоминаниях, а словно смотрела кино.
***
— Майор, патологоанатом отзвонился, убийство произошло между часом и тремя ночи, слушайте, невозможно же так жить, алло, ало-о-о. Тьфу ты. — Зотов кинул трубку, чертыхаясь.
«Что ему опять не нравится, истеричка». Майор Лебедева достала записную книжку с маяком на обложке и сделала запись.
Шариковая ручка отказывалась писать на холоде.
Полная женщина в полицейской форме, опираясь о выщербленную кирпичную стену, присела на корточки. Несколько раз плюнула на стержень, перевернула страничку блокнота на коленке и вдумчиво начертила схему квартиры убитой.
«Ни хрена не выходит цветочек аленький». Пластиковая коленная чашечка щёлкнула. «Да кому она нужна эта старуха в тех яблунях. И брать нечего, два фотоальбома, три чайных сервиза, ящик керамической плитки с рожей Ильича и героев-севастопольцев. Хм, не выходит ну никак цветочек аленький. Я не человек, а киборг, кругом штифты скрипят. Ржавеют, что ли? Надо было комиссоваться».
Лебедева вцепилась за выступ здоровой рукой, поднялась, пыхтя, словно борец на татами. Глянула на сбившиеся в отару курчавые тучи. Небо рассвирепело и яростно плевалось дождём. Потянуло с моря бедой. Каждую ночь после автокатастрофы и ранения ей во сне приходил этот чертов маяк. Он бурчал и бубнил, рассказывал. Замолкал, когда море лупило его приливом, мучило старые кирпичные кости солёной водой. Маяк мечтал о смерти, но не мог уйти в тлен наскального мха, не поведав тайны неупокоенной души. Восемьдесят лет он ждал того, кто его услышит. «И почему, ядрена балалайка, я?» Маяк сипел, вздыхал, вглядываясь печально в морскую даль горящими прожекторами. «Поймешь, ты — проводник».
Она осторожно поднималась по узким склизким ступеням. В пасть маяка, который когда-то указывал путь кораблям. «И что я хочу там обнаружить?» Она не сомневалась, что у «холодной» старухи детские фотки сделаны возле этого маяка. «Если б он был как до войны — тридцать шесть метров в высоту, ни хрена бы не вышел цветочек аленький у киборга Лебедевой». Римма посветила фонарём наверх. Тьма беспросветная. «О каком парне этот долбаный маяк всё вещает? Где его тут искать?» Море разбушевалось, солёный промозглый ветер проникал сквозь кирпичную кладку и швы форменной куртки, кости майора стонали от перемены погоды и плохо слушались. Вязкие мысли, похожие на бред, прервал звонок.
— Майор, вам надо приехать. Мы кое-что нашли.
***
Из-за двери туалета раздавались звуки «Энигмы» в современной обработке. Детектива передёрнуло. Но внизу живота заныло от забытого желания и вспомнившегося неосознанно эпизода: из комнаты женский голос шепчет снова и снова из магнитолы «Саднес». Сашка на балконе тискает своими лапищами её упругую попу в джинсовых бананах и что-то говорит, говорит. А она слышит только это «Саднес», кружится голова, и голос солистки: «Беги, предаст, предаст, саднес». Уже тогда Лебедева знала, что она не такая, как все. А Сашка обиделся и через пару дней тискал на этом же балконе другую.
— Зотов, твою мать, заканчивай уже каменный цветок ваять. Выходи. — Лебедева саданула в дверь кулаком.
Вышел Зотов, парнишка двадцати семи лет, плюгавый, постоянно озабоченный, но очень умный опер. Лебедева прощала ему всё. За нестандартный подход к работе.
— Что нашли?
— У старушенции дневничок занятный в трюмо среди квитанций нашли. Вела она его, судя по записям давно, аж, ща... — Зотов хлопнул дверью в уборную, выключил мелодию на телефоне и направился к кабинету.
— Стоять, Зорька… Руки...
— А-а-у-э-э. — Опер метнулся обратно и сунул ладони под кран.
Через пять минут Лебедева, надев перчатки, листала старые страницы в блокноте в картонной обложке со стёртым изображением героев-севастопольцев.
— Чё-то кругом у неё севастопольцы? Кто муж, дети, дальние родственники? Сычева отправил в поликлинику, справиться о диагнозах? Может, неизлечимо больна. Счета за квартиру проверили? В собственности? Уже больше суток прошло, никакой инфы, кроме этого дневника? — Рассерженная на подчинённого майор Лебедева захлопнула дневник, положила в полиэтиленовый пакет и сунула в карман куртки. — Я на связи. — Махнула кнопочным телефоном перед носом лейтенанта Зотова.
— Да до вас вечно не дозвониться, это ж не телефон, а раритет музейный.
— Зато не отследят.
— Да, анализы пришли, забыл. — Зотов почесал в ухе, будто завёл механизм, встроенный в мозг. И тот усердно заработал. — Кроме цианида в крови обнаружено повышенное содержание ацетилсалициловой кислоты.
— И ты молчал? Срочно ищи родных, пусть смотрят, что пропало. И в поликлинику, а то ни цветочка аленького, ни премии батюшка не привезёт из дальних странствий.