— Нет, позвоню Максу.
— Максу? Новые интересные знакомства. Вот как! Ладно, извини, что побеспокоил.
— Да не это имела в виду. Пошёл ты… Что за тон, Пьеро обиделся?
Послышались короткие гудки. Римма даже вспотела от неприятно окончившегося разговора. Она не выносила мужчин, ведущих себя как обиженные детсадовцы. С такими цветочек аленький не раздобудешь, ни разу!
Вернулся Мирон Петрович и с порога выдал, разгоряченный:
— Забыл главное рассказать. Ты девка свойская. Вдруг пригодится то, что щас скажу. Там за забором закрытая территория, её застраивать не стали, дома посносили. А у них… фамилия такая, запамятовал, шепелявая…
— Шепелевы?
— О-о, точно. — Старик прошёл к одноконфорочной электрической плитке на табурете, включил и водрузил кособокий эмалированный чайник. — Щас чайку сообразим. Так, о чём я?
— У Шепелевых там что-то нашли на месте дома? — Римма напряглась и непроизвольно вытянула шею, сдувая с глаз упавшую волнистую прядь.
— А-а. Так вот, подвал шибко хороший был, дом снесли экскаватором строители, а подвал остался. Остановили тогда работы, шуму навели, КГБ всё крутились, разнюхивали. Что уж там нашли после убивства профессорской семьи, не знаю. Нагнали транспорт, бетономешалку и залили подчистую. Но я тут всё знаю. Моя вотчина, так тебе скажу. И кое-что нашёл. Но при белом свете смотреть надобно. Щас чёрт ногу сломит. Ты домой поезжай, а в выходной приедь. Покажу. — Дед улыбнулся широко, оголив тёмные у корней редкие зубы.
— Не-е, так не пойдёт, дорогой мой человек. Ты дай наводочку. Может, и не пригодится.
— Знаешь, девка, нехорошее там место, поверь старику. Сболтнул, потом подумал. Я жизнь повидал, нехорошее и всё тут, давай чайку лучше. Со зверобойчиком. Ух, полезно.
— Не нагоняй жути! Ходил? Ходил! Вернулся? Значит, всё ок. Что нашёл, обещаю, никому не скажу.
Дед вздохнул и снова заглянул в запотевшее окно.
— А вот, где тебя нашёл, пять шагов всего, дверь синяя была. Вот в землице-то, под кустиками. Нога у меня как-то угодила, за грибами ходил. Еле вытащил. Вроде кагэбэшники покруче обычной милиции. А не нашли. Вот так они и безопасность всю Родины прозевают. Но сообщать никуда не стал. Ветками завалил, чтоб зверь какой не угодил. Знак для себя оставил, ведро прохудившееся на сук повесил. Как мимо прохожу, сердце заходится. Вот что скажу тебе.
— Спасибо тебе, Мирон Петрович. Если не против, загляну к тебе ещё. Надо ехать. Такси вызову. Береги себя.
— И ты девка, береги себя. Не знаю, зачем интересуешься минувшими делами, тебе видней.
— Сама пока не знаю.
— Не только ты интересуешься. Помнится, лет пятнадцать назад мужичонка хромоногий заходил, тоже расспрашивал. Глаза такие юркие, не приглянулся. На порог ему указал. Чуешь, не чистое дело… Эх.
— Бывай здоров.
Римма вышла из сторожки и вдохнула прохладный ночной воздух последнего дня лета. Вызвала через диспетчера такси и ускорилась с территории больницы к шоссе. Хлопнув калиткой, подумала, что после стольких приключений довольно бодро себя чувствовала. Асфальтированная дорожка пустилась вверх, она приготовилась уже тащить больную ногу за телом. После операции ходьба вверх по-прежнему давалась с усилием. Но сделав несколько шагов, поняла — боль отпустила. Она уверенно зашагала к остановке, где уже ждало такси.
***
Машина петляла по знакомым переулкам на окраине города. А Римма улыбалась сама себе. Вот в чём секрет, о котором ни словечком не обмолвилась липовая знахарка. Переход даёт силы. Зачем сверхспособности всякому — они для избранных. Верно. Хранители стерегут переход — тоннель между прошлым и будущим. Пройти его — испытать нечеловеческие перегрузки с жуткими ломками. Но после перехода происходят изменения, объяснить которые она пока не могла, но ощущала.
«И хрен поймешь, почему эта проходимка не стареет, хотя родилась в пятнадцатом веке, и что ищет в этом времени? Но я докопаюсь. А хромоногий с недобрым взглядом… Сразу догадалась. Да уж, папочка, никто ещё так о тебе не отзывался: мужичок с юрким взглядом. Да, наверное, так и есть. Ведь друзей у тебя не было. Только работа. А твой взгляд лишь для меня самый добрый, а что для других… Никогда не анализировала. Печаль. Пока живут родители — нам до них нет дела. А сейчас я бы с тобой поговорила, не сидела бы как бука, уткнувшись в книги. А теперь что — только возле камня постоять. У гранита не спросишь о матери отца. О бабке его. Иду чётко по твоим следам. Тьфу ты, опять я про следствие. А что ещё спросить. Как дела? Нормально».
Римма поняла, что не умеет говорить и слушать, родители не приучили, винить их не хочется, а ведь это проще всего. Вот… Хорошего чувака обидела. А может, только благодаря ему и вернулась из средневековья. Ждёт, любит мужик. Дура, вместо сердца — ледышка. За что любит-то?
С этими мыслями она вошла в квартиру. Упала на кровать и разрыдалась. Чего не случалось с ней даже в детстве.