— И хрен с ним с письмом. Ты мне нужен. А то цветочек каменный у мастера не выходит. — Римма услышала, как Зотов поперхнулся в трубку, прокашлялся, давясь от смеха, и продолжил:
— Ну, э-э, кха-кхе, м-м, как бы это...
— Ты чё там, опять в сортире? — перебила Римма, хотя уже привыкла к придурковатой реакции лейтенанта на все её заезженные шуточки «кому за сорок».
— Как бы это, половину слов не разобрать на конверте. Ну это, я не вскрывал...
— Продолжай, чё телишься, знаю же — вскрыл, озабоченный мой. Что там?
— Ну озабоченный это, мягко говоря, про другое.
— Мягко говоря, лейтенант, это вообще не про тебя…
— Я попытался дешифровать.
— Ну не томи, поручик, с корабля на бал, бляха-Цокотуха, дешифровщик нашёлся... — Секунду прослушав в трубке смешки, хотела уже матюгнуться, но Зотов упредил:
— На смеси жемайтского диалекта, белорусского, русского.
— Чего-о? — Римма шумно выдохнула. Зотов выждал.
— Я отправил на экспертизу в почерковедческий отдел, ну это, взял на себя, так сказать...
— Чую, на моё место метишь, взял он на себя, давай уже, ближе к телу. — Римма даже не замечала, что строчит как из пулемёта жаргонизмами — смесью слов из фени и рабочих шуточек. Она — дочь мента, внучка энкавэдэшника, правнучка городового. Иначе она даже думать не могла, не то что разговаривать.
— И знакомому историку показал.
— Соловей, лето кончилось, осень, хорош петь, ну-у-у...
— Писала женщина, по фразеологическим… Хм…
— Ты щас выдержал паузу, чтоб меня к когтю прижать, типа Киборг щас должна спросить, че это, да?
— Нет, к-хм, ну это... В общем, так писали в четырнадцатом-семнадцатом веках. Очень грамотные люди. На территории княжества Литовского. А тогда в него входили кое-какие и наши территории.
— То есть ты хочешь сказать, что бумага была написана в средние века? Её ты, конечно, не отдал на экспертизу? Отпечатки там проверить? Уже сам всё заляпал, верно понимаю?
В трубке повисло молчание.
— Письмо кому-то адресовано, Пинкертон долбаный?
— Да. Вам. Без фамилии. И приписано: «Из дома Фёклы по отцу Тимофеевой».
— А штампики-то, штампики глянь?! На конверте.
— А-а-у-э, нет их.
— В конверте чё есть ещё, клювом поводи?
— Да, нашёл! Шелуха как от тыквенных семечек, что ли.
— Ладно, приеду, вручу тебе медаль с закруткой на спине. Похоже, вырисовывается цветочек аленький. Отправь на химико-биологическую, скажи, срочно. Я приказала.
***
Римма заскочила домой перед возвращением в деревню. Заварила в керамическом чайнике лавандовый чай, вышла с чашкой на застеклённую лоджию. Оттолкнула пластиковую створку и вдохнула вечерний переспелый воздух. С двадцать пятого этажа были видны лишь макушки малоэтажек и россыпь домиков частного сектора, будто Творец раскидал зерно для небесных курей. Брызнуло гуашью аметистового колёра светило по крышам, выстрелило сквозь угрюмые тучи цветом физалиса, погладило нежно лучом щёку Риммы, скользнув по стеклу, исчезло. Отправилось на ночной покой. И тут же из-за туч показалась седая луна. Римма допила чай, закрыла окно и достала колоду карт.
Пыхтела и коптила свечка, одна за другой выпадали карты: Звезда, Луна, Отшельник. И так раз за разом. Метафорические показывали ту же картинку. Римма злилась, потому что не могла найти ответ. Женщина со способностями что-то скрывает, но кто она? Кто она? Римма отложила карты, поблагодарив. И встала в позу столбового стояния. Лучший способ концентрации и расслабления одновременно, по мнению Риммы.
Эта практика когда-то подняла её с койки, когда врачи предвещали инвалидность. Сначала, казалось, по коже лица побежали муравьи, щекоча лапками. После лёгкого головокружения рассеялся шум в ушах, приятное тепло разлилось в груди, а живот затрепетал. Туман в голове испарился и отчётливо появился образ девушки в длинном расшитом платье. В лесу. Слышно незнакомую речь. Эхом ржание коня. Римма почувствовала запах трав. Ты кто? Обернись! Повернись, я приказываю. Молю, посмотри на меня! Девушка, словно услышав, медленно повернула голову. Ну здравствуй! Чуйка не подвела! Это ведь ты была на телеге. Ты! Куда же ты направлялась? И кто мальчишка?
Римма почувствовала, как под жирком, где-то в подвздошье её рыхлого, при ближайшем рассмотрении напоминающего пареную репу живота зажгло. В ушах зазвенело, будто приближается тройка коней с бубенчиками. Хлопок в ушах такой, если бы соседский мальчишка из двести тринадцатой квартиры решил бы подшутить над ней, у уха рванув хлопушку. Помутнение, поплыли жёлтые круги. Лимонные, мандариновые, цвета спелого авокадо, апельсиновые, тыквенные пузыри. И друг за другом лопались, словно мыльные. Под ложечкой засосало. Выделилась слюна. Римма знала — это после прихода отходняк. Отходняк. Да. Иначе не назвать, наверное, он такой у алкашей.
Женщина осторожно распрямилась и потянулась, мысленно попрощавшись с видениями, пытаясь зафиксировать в памяти детали. В такие моменты она радовалась, что завязала с холотропным дыханием. Те приходы были сродни наркоманским, изучила тему досконально в больнице после сильных обезболов. И ускользала в холотропной практике нить расследования, приходили люди из прошлых поколений, сбивали с толку своими действиями, и Римма путалась, кто свои, кто чужие, так, поболтать пришли. Но встреча с «иноагентами» всегда была яркой по ощущениям, и эта тонкая, хлипкая грань, когда ты между жизнью и смертью. Иногда в реальность возвращаться не хотелось. Этим практика опасна. Были не вернувшиеся. И майор Киборг прекратила, ведь сидит, не дремлет внутри боец, которому надо спасти планету. После каждого закрытого дела Римма говорила себе: «Всё, хватит! Пенсия, санаторий, имеешь право! Последний злодей, и на покой». И в тот же день. Если не час. Появлялся новый холодный.