Богдан так и не полюбил Руслоцка. Вот и теперь, глядя на особняк, мыслями он возвращался к Глембовичам.
Он вздрогнул, услышав приближающийся конский топот. Совсем рядом с ним осадил коня управляющий Голевич, крикнул сердито:
— Ага! Так я и думал! Вы здесь прохлаждаетесь мечтаете на природе, а в поле творится черт знает.
Богдан смутился:
— Что-нибудь с пахотой?
— Сам пойди и посмотри! Хлопцы улеглись вздремнуть в тенечке, а кони трескают семенной картофель!! Тебя для чего там поставили? Чтобы наблюдал!
В Богдане проснулся аристократ. Он выпрямился, окинул управляющего с ног до головы презрительным взглядом:
— Попрошу вас выбирать выражения!
Управляющий готов был взорваться, но теперь и он, в свою очередь, смутился при виде мечущих молнии глаз Богдана:
— Как это? — сказал он спокойнее. — Хотите сказать, вы ни в чем не иноваты?
— Виноват, не отрицаю. Но не разговаривайте со мной таким тоном. И отныне ставьте экономов наблюдать за мужиками. Я решительно отказываюсь этим заниматься.
— Князь поставил вас моим помощником, и я здесь решаю, чем вам заниматься.
— Но к князю меня прислал мой дядя, а он и самому князю не позволил бы так разговаривать с ним. И уж вам тем более…
Произнеся это, Богдан обвернулся и направился в лес, не оглядываясь на Голевича.
С тех пор он занимался лишь административными делами. А на поля шел в свободную минуту, прогулки ради, — и тогда его мысли, не связанные заботами, пускались в безбрежный полет.
XXXII
Богдан, улыбаясь, вышел из канцелярии Голевича, ловко прыгнул в бричку и тронул лошадь. Он ехал в Гулянку, близлежащее имение, чтобы отвезти туда хозяину его, Вырочиньскому, какие-то счета, деньги и письмо от Голевича.
Его радовала предстоящая поездка — возможность проехать несколько верст среди прекрасных волынских пейзажей.
Когда бричка уже катила посреди высоких хлебов, Богдан принялся насвистывать. Взор его радостно скользил по золотой пшенице, по холмам, поросшим кустарником, он был спокоен и весел. Предстоящие несколько часов свободы казались новой эрой в жизни. Богдан погрузился в мечтания, его буйная фантазия устремилась ввысь на крыльях воображения, доводя порой мысли до сущего безумия.
И он был разочарован, когда прекрасное путешествие кончилось, когда бричка подъехала к барскому особняку и Гулянке.
Богдан вошел в сени.
Показался лакей в пышной ливрее, усеянной золотыми пуговицами и пуговичками, сверкающими лампасами и лампасиками, шитьем и галунами.
Богдан посмотрел на него, словно на циркового клоуна — настолько комичной в своей пышности была эта фигура. Чуть не засмеялся во весь голос, но сдержался и спросил:
— Пан дома?
Лакей, ничего не ответив, распахнул перед Богданом дверь в комнаты.
Михоровский вошел в большой кабинет, огляделся — никого.
Бросил шляпу в кресло, прошелся по кабинету, разминая ноги. С любопытством ожидал появления Вырочиньского. Богдан знал о хозяине, что тот богат, горд и весьма проворен в делах, так что ухитрился «сколотить себе состояньице», как об этом туманно выражались гнавшие его.
Кабинет был выдержан в том же стиле, что и ливрея лакея, сверкал мишурным блеском дурного вкуса, чрезмерной роскоши. Поневоле закрадывался вопрос: каковы же были источники этого богатства?
Богдан ждал долго. Нарочно ступал громко, покашливал.