Поздоровавшись с Ежи Брохончем, она спросила:
— Вы, должно быть, хотите со мной попрощаться? Уезжаете?
Лицо Брохвича казалось мертвым, лишенным и тени жизни:
— Да. Завтра утром я уезжаю.
— Куда же?
— Какое это имеет значение?
— Но не на покорение полюса, надеюсь? Он поморщился, губы его дрогнули:
— И это все, что вы можете мне сказать?
— О нет… Вовсе нет… — уже другим тоном ответила Люция и присела на плюшевую оттоманку.
Граф стоял у окна, скрестив руки на груди, смотрел на нее так, словно ожидал очередной издевки.
Люция, пережив недолгую внутреннюю борьбу, смело подняла голову и тихо спросила:
— Вы все еще любите меня?
— А вы все еще в этом сомневаетесь?
— Ну, а та венецианка? С которой вы катались по заливу?
Голос Люции звучал чуть насмешливо. Брохвич не пошевелился, но покраснел?
— Ах, вы об этом знаете? — он оживился вдруг, голос его потеплел. — Значит, вас это интересовало… быть может, беспокоило…
Люция равнодушно ответила:
— Я знала, потому что об этом говорили во всех салонах. Да, это меня интересовало — я надеялась, что им наконец излечились и обрели утешение…
— А знаете ли вы, чем она привлекла меня? Почему я сходил с ума в ее объятиях?
— Ах, я вовсе не собираюсь изучать психологию ваших страстей…
— Извольте, я объясню. У тон венецианской красавицы глаза и волосы были в точности такого цвета, как у вас, и звали ее — Лючия… Теперь вы поняли? Я люблю вас больше жизни, но без всякой взаимности, потому та женщина и увлекла меня…
Люция бросила насмешливо:
— Жаль, что ее звали Лючия, а не Джульетта Капулетти, жаль, что все происходило в Венеции, а не в Вероне. По-моему, вы идеально подходите на роль Ромео…
Брохвич потерянно молчал. Люция встала:
— Да запретите вы мне, наконец, издеваться над вами! Запротестуйте! Не будьте столь трагическим… столь покорным! Терпеть этого не могу! Покорность меня просто бесит!
Граф подошел к ней, протянул руку:
— Прощайте. Я ухожу. Когда любимая женщина издевается над тобой, можно, вы правы, повести себяи грубо… но тогда только, когда любовь взаимна. Когда любовь безответна и хозяйкой положения остается женщина, мужчине остается одна защита — терпение и хладнокровие…
Он поцеловал руку Люции, слезинка блеснула у него? на глазах:
— Прощайте…
Люция, взволнованная до глубины души, сказала:
— Пан Ежи, а если бы я… несмотря на все… согласилась бы стать вашей женой? Вы… приняли бы меня?
— Это новая шутка? — заглянул ей в глаза граф.
— Нет, я говорю совершенно серьезно.
— Панна Люция… значит…
— Увы, я не люблю вас, и вы прекрасно это знаете… но и я, подобно вам, страшно терзаюсь. Если вы; возьмете меня… такую… быть может, и вы, и я успокоимся.
Ежи прижал к груди ее руку и едва слышно спросил:.
— Вы уже расстались с… теми надеждами? Люция вздрогнула:
— Почти…
— Значит, все же «почти»… Люция умоляюще глянула на него:
— Прошу вас, оставим это. Вы согласны взять меня или нет?
— Я жажду… хотел бы спасти и излечить тебя от всех несчастий и терзаний, Люция моя… Но подари мне хоть капельку надежды, скажи, что со временем полюбишь меня или хотя бы попытаешься…
— Надежды? — шепнула Люция. — Что ж, дарю тебе надежду… Оба мы питали надежды… Но надежда — это приманка, влекущая к пропасти… И все же… быть может, рассеются наши печали? Если ты этого хочешь — и твоя!
Брохвич поцеловал ей руку, сказал печально:
— Я не благодарю тебя — нельзя благодарить за принесенную жертву. Теперь к моим чувствам добавилась еще и боязнь потерять тебя, но все же я верю, Люция…
— И ты не боишься? — удивилась она.
— Нет, Мне кажется, нам обоим больше нечего терять. Но у тебя еще будет время порвать со мной, если оживут… те надежды.
Лицо его исказила боль. Люция опустила глаза:
— Ты такой благородный… а я такая подлая!
Он обнял ее бережно и нежно, как ребенка, прошептал:
— Ну что ты, моя бедная, израненная душа…
Осенью известие о их помолвке достигло Глембовичей. Пан Мачей был расстроен, Вальдемар — испуган.
— Боже, она убивает себя! — вскрикнул Михоровский.
В тот же день он получил письмо из Вены — граф Гербский писал, что встретил Богдана в Жокей-клубе. Вальдемар немедленно выехал в Вену.
ХL
Последние дни осени выдались прекрасными, и знаменитый венский парк Пратер окутался королевским пурпуром, багрянцем, ярким золотом. Парк кипел жизнью — все стремились сюда, пользуясь прекрасной погодой. Частные экипажи, дворцовые упряжки, словно цветочные корзины с Прекрасными лилиями-красавицами, проезжали пышной вереницей. Аллею, отведенную для всадников, украшали прекрасные амазонки, сопровождаемые изящными кавалерами. Знаменитый на всю Европу «венский шик» был сегодня представлен во всей красе, ослепляя роскошью и изысканностью.