ЯВЛЕНІЕ IV
Волжинъ и Териховъ
Териховъ [въ изнеможеніи опускается на диванъ]. Охъ, проклятая!
Волжинъ. Какъ можно такъ выходить изъ себя! Успокойтесь пожалуйста. Не дать ли вамъ чего-нибудь… хоть воды съ сахаромъ?..
Териховъ. Воды съ сахаромъ! Какая тутъ, другъ мой, вода съ сахаромъ… эхъ!.. «Дуракъ ты, дядя, — думаешь — дуракъ!» Правда, Гриша?
Волжинъ. Вздоръ какой!
Териховъ. Нѣтъ, вѣрно. Я самъ себѣ опостылѣлъ, Ты Архипа спроси… [Волжинъ отвертывается, чтобы скрыть улыбку] Эта бестія въ глаза мнѣ такія истины высказываетъ… Да я самъ, самъ чувствую… А ты, мой милый, рѣшительно ѣдешь сегодня?
Волжинъ. Да, дядя.
Териховъ. Экій ты, чтобы еще погостить!.. Да нѣтъ, я знаю — тебѣ не нравится… тебѣ все здѣсь не нравится.
Волжинъ. Что скажете! Ужъ это совсѣмъ нехорошо, дядя,
Териховъ. Послушай, а… а Феня?
Волжинъ. Что?
Териховъ. Ну, какъ… какъ она… какова?.. и… и… словомъ, что ты про нее скажешь?
Волжинъ. Кромѣ хорошаго ничего.
Териховъ [тяжело вздохнувъ]. Эхъ, Гришуха!.. [Всталъ, обнялъ Волжина одною рукою, хотѣлъ что-то сказать, но всхлипнулъ и поспѣшно утеръ рукавомъ слезу]. Пойдемъ! Отъ матери твоей кой-какія бумаги остались. Возьми. Волосики твои берегла покойница, какъ ленъ бѣленькіе, каракульки твои — все цѣло. Пойдемъ. [Обнявшись, идетъ съ нимъ въ дѣвой двери, во задерживается]. Гриша! когда умирать стану, позову тебя, не откажи…
Волжинъ. Ахъ, дядя, что вы говорите сегодня!
Териховъ. Не за горами другъ, близко! [Уходятъ].
ЯВЛЕНІЕ V
Феня и Сладневъ
Феня [тихо входитъ справа и озирается]. Собрался. [Подходитъ въ картинѣ, задумчиво откинула полотно, взглянула; опустивъ полотно, ходитъ]. Уѣзжай, уѣзжай… [садится и задумывается].
Сладневъ [входитъ изъ задней двери]. Ma belle! [Цѣлуетъ ея ручки]. Что можетъ быть пріятнѣе, если сразу найдешь, кого ищешь! Ѣду сюда — думаю о васъ. Вхожу — вы первая…
Феня [прерываетъ]. А что, если намъ взять, да въ Москву прокатиться, Сергѣй Дмитричъ?
Сладневъ [озадаченъ]. Въ Москву!.. А чтобы вы думали, вотъ мысль! [Прищелкнувъ пальцами] вотъ блестящая мысль. Знаете-ли, я просто въ восторгѣ.
Феня. Очень рада.
Сладневъ. Да, да!..
Возьмите — эта, эта маститая старина соборовъ. Какія воспоминанія! Тутъ Василій Блаженный. Что за главы, что за поразительныя главы! Спасскія ворота, въ которыя нѣкогда въѣзжалъ Пожарскій и на которыхъ премило играютъ куранты. И какъ разъ — Лобное мѣсто, гдѣ рубили, рубили и рубили! Тамъ сундучный рядъ, пирожки — объяденіе, и что за квасъ!.. Блескъ и великолѣпіе дворцовъ. Малахитъ, бронзы, мраморы… И вездѣ орлы, на рѣшеткахъ, на башняхъ орлы!.. Видъ на Замоскворѣчье приводитъ въ восторгъ… Тамъ пыхтятъ фабрики, здѣсь свистятъ и снуютъ пароходы. Впрочемъ, это по Невѣ, хе-хе! Но и въ Москвѣ — что-то туэрное… Прелесть, прелесть! Я вамъ все покажу. Театры, музеи, галлереи — все! Я буду вдыхать въ себя ароматъ вашихъ впечатлѣній и… и буду блаженствовать.
Феня. Будемъ блаженствовать. Но Максимъ Гаврилычъ надуется.
Сладневъ. Онъ? Пустяки! Ужъ это было бы такъ глупо, такъ глупо!.. Конечно, онъ не понимаетъ. Между нами, онъ-таки порядочный пентюхъ.
Феня. Вотъ какъ! А еще другомъ его называетесь.
Сладневъ. Ну да, я другъ, конечно, но что онъ не умѣетъ цѣнить, не можетъ возвыситься до… до того отношенія къ обожаемому существу, какъ nous autres, которые умѣли служить, такъ это я въ глаза ему говорю. О, мы… мы умѣли! Однако, пора. Я Максиму Гаврилычу скажу, и все будетъ устроено. Будьте покойны. Je connais le mot, [цѣлуетъ ея руку] и все устроиться, какъ нельзя лучше.
Феня. Куда же вы торопитесь?
Сладневъ. А-а… знаете ли, хлопоты по части финансовъ, сборы и все… Съ женщинами объ этомъ не говорятъ, нѣтъ, нѣтъ! И, если женщины стали такъ матеріальны, что даже самому Купидону вручили счеты и записную книжку… бѣдный божокъ!.. то въ этомъ виноваты мы сами и вѣкъ нашъ, грубый, отвратительный вѣкъ желѣза, крови и денегъ. Но я ухожу. [Въ сторону]. Махну къ Карягину.
Феня. Постойте! Я, можетъ, еще не поѣду.
Сладневъ. Какъ такъ?
Феня. Да право! Капризна я стала, какъ ребенокъ больной.