-- Он бросился со скалы вниз, на камни. Так поступали все кариба, которые не хотели признать власть белых.
-- А ты? Как получилось так, что отец Лавалетт уделял тебе столько внимания?
Память об этом священнике сохранялась на Мартинике повсюду. Кантен упоминал его к месту и не к месту и относился к изгнанному иезуиту с почтительностью и сочувствием. Вот и сейчас, едва я упомянула это имя, на лице индейца мелькнуло страдание.
-- Он уделял внимание не только мне, но и всем моим соплеменникам. И не только он... Все его помощники в миссии Сен-Луи защищали нас, учили христианству, грамоте и музыке.
-- Что это за миссия, о которой ты все время говоришь?
-- Иезуитское поселение возле деревни Ле Прешер. Орден Иисуса строил там рай на земле, я так понимаю...
-- Рай на земле?
Он взглянул на меня крайне серьезно:
-- Да. Но ничего у монахов не вышло. И не могло выйти, потому что рай на земле невозможен. Это, должно быть, была дерзость против Бога.
В рассказе Кантена я, впрочем, не усмотрела ничего дерзкого. Оказывается, в течение почти половины столетия миссия Сен-Луи выполняла на острове задачу по христианизации индейцев. Иезуиты отнюдь не превращали туземцев в рабов, как это обычно делали белые плантаторы, и не нарушали их привычного уклада жизни. Они обучили их выращивать на Мартинике сахар, какао, кофе, индиго, бананы - плантациям миссии не было видно ни конца, ни края. Индейцы-христиане вместе трудились на общественных полях, все плоды их труда поступали в хранилища, из которых каждый потом получал свою долю. На территории миссии был возведен красивый храм, действовали школа, аптека, больница, прядильня, где работали старые женщины... Но эта обитель справедливости и покоя была обречена на гибель, по словам Кантена, в тот день, когда глава местных иезуитов, отец Лавалетт, решил нарушить замкнутость миссии и начать торговлю.
-- Выращенного было так много, что склады просто ломились от товаров. Отец Лавалетт взялся нагружать корабли и отправлять их во Францию. Поначалу все шло хорошо, но потом его опутали своими кознями какие-то ростовщики.
-- Ростовщики?
-- Да. Они стали часто наезжать сюда и предлагали ему деньги. Он взял заем и собирался вернуть долг, но в одно ужасное лето все корабли миссии были захвачены англичанами[8]. - Кантен трудно глотнул. - Долги были ужасны. Отец Лавалетт оказался под судом. А потом... потом миссию разгромили. Земли поделили между собой, а всех, кто там жил, превратили в рабов.
То, что я узнала, произвело на меня удручающее впечатление. Я никогда глубоко не размышляла над вопросами веры, и Орден иезуитов занимал меня меньше всего. Но то, что поведал Кантен, показалось мне возмутительным. Белые люди, христиане, выглядели в свете этого рассказа рвачами, одержимыми жаждой наживы. И я впервые слышала о том, что иезуиты, которых во Франции принято было предавать проклятиям, заслужили в Новом Свете столько добрых слов.
-- Но ведь Орден потом вообще изгнали из Франции, -- произнесла я вопросительным тоном. - Неужели за какие-то долги отца Лавалетта?
Кантен встрепенулся:
-- Да. Как ни странно, именно за это. Парижский парламент принял такое постановление, а король его подписал.
-- Но ведь это несправедливо, -- сказала я. - За долги одного человека разрушить Орден? Это даже глупо.
Кантен покачал головой:
-- Нет. Очевидно, не глупо.
-- Ты хочешь сказать, кому-то это нужно было?
-- Кому нужно? - горячо воскликнул Кантен. - Да хотя бы тем ростовщикам, что опутали моего покровителя. Я убежден, что они сделали это нарочно. И остались в выигрыше, потому что прибрали к рукам все, что принадлежало в Новом Свете Ордену Иисуса.
Я вспомнила красавца, которого повстречала в Сен-Пьере. Рене Клавьер - кажется, так он представился? Он назвал себя простым торговцем, но выглядел увереннее, чем любой принц крови. Мне захотелось спросить у Кантена, не знает ли он, что означает то украшение, которое я заметила у этого человека с тыльной стороны камзола, но потом передумала. Было уже три часа пополудни. Надо было возвращаться домой и выслушать новости от мадемуазель Дюран.