Нашей карете пришлось проехать по ней, огибая лужи крови и костры, на которых догорала мебель из дома Ревейона. Зрелище было жуткое. Я видела раненных, которые содрогались в агонии, тянули ко мне руки, будто умоляя о спасении, и видела беспробудно пьяных, которые в беспамятстве валялись в собственной рвоте. Похрюкивая, бродили по улице свиньи, выпущенные с заднего двора фабрики, тыкались рылами в кровь и блевотину.
Швейцарцы ворвались в дом со штыками наперевес. На фабрике завязалось сражение. Я осмелилась выглянуть в окно и тут же отшатнулась, перепуганная: совсем рядом на брусчатке бился в конвульсиях какой-то грязный смуглый человек.
-- Он, вероятно, напился кислоты, которую употребляют для красок, -- вполголоса проговорил Фуллон. - Какое невежество! Какая немыслимая дикость!
Охваченная ужасом, я ничего не ответила. Не верилось, что подобное происходит на улицах Парижа. Бунт был подавлен, но убитых, похоже, насчитывалось около трех сотен. А сколько раненных? Почему это стало возможно?
-- Будь я проклят, -- вопил один из бандитов, которого уводили швейцарцы, -- как я люто пострадал за какие-то десять ливров! Чтоб они пропали, эти Орлеаны!
Застонав, я зажала руками уши. Все эти проклятия и ругательства не было уже возможности слушать. Скорее бы добраться до места!
-- О-о, господин Фуллон, прикажите своему кучеру поспешить! У меня совсем не осталось сил.
Лошади побежали быстрее.
-- Всех, кто остался в живых, -- в тюрьму Шатлэ! - донесся до меня голос повелительный голос отца.
«Что теперь будет говорить о нем простонародье? - тоскливо подумала я. - А обо мне?»
Было уже почти темно, когда наш экипаж прибыл к заветному жилищу на Вишневой улице. Здесь и вправду было очень спокойно: дом, окруженный тенистым садом, казался уютным и таинственным. Только одно окно светилось в нем. Вдалеке, за другими домами, если приглядеться, можно было различить грозный силуэт Бастилии.
-- Здесь вы будете в безопасности, -- сказал Фуллон, хотя, как мне казалось, понятия не имел о цели моего визита. - Под защитой пушек Бастилии можно отдыхать безбоязненно. Кстати, могу заметить, что вашим соседом будет Бомарше, мадам...
Я не ответила. Мне уже было не до Бомарше и не до Фуллона. Я чувствовала себя взмокшей, измученной, необыкновенно уставшей. А главное - виноватой перед сыном за то, что так долго добиралась к нему. Выскочив из кареты, я наскоро попрощалась со своим спутником, вынужденно улыбнулась Лескюру и поспешила к двери. Синеглазый адъютант моего отца, безусловно, понял, что свой маршрут я изменила и, возможно, вообще солгала принцу насчет Компьеня. Но мне сейчас это было неважно.
Мне открыла молоденькая горничная в белом фартуке и чепчике. Она присела в реверансе:
- Добро пожаловать, мадам. Мы очень ждали вас.
Я стремглав поднялась по полутемной лестнице. В глубине коридора горела лампа, и я пошла туда, сама не своя от волнения.
Одна из комнат была освещена тусклым ночником. Мало-помалу я различила стол, очертания шкафа и умывальника. А потом мне бросился в глаза белый кисейный полог. Что это за ним?
У меня зашлось сердце. Это же колыбель!
Я стремительно подошла поближе и распахнула полог.
В кроватке сладко спал малыш. Пеленка соскользнула с ног, голые пухлые ручки с сжатыми кулачками разметались среди кружевного белья. На вид ребенку было года два, не более...
Я вгляделась в его лицо.
Это был Анри в миниатюре. Да, маленький Анри, точная его копия во всем: те же волосы, глаза, губы, упрямый подбородок, те же брови.
Я едва не вскрикнула. Да, это был мой сын! Мой Жанно!
Король Франции и Наварры Людовик XVI исполнил свое обещание.
[1] Речь идет о беспорядках в Париже в 1750 году.
[1] Государь, сжальтесь над нами,
Король-благодетель, выслушайте нас,
Отец народа, услышьте нас,
Мария Антуанетта, молитесь за нас... (фр.)
[2] Хоть наш удел - повиновенье,
Но будет час,
Когда все наше раздраженье
Падет на вас.
Ведь голова у нас, дворяне,
Не так пуста,
Так берегитесь же заране
Вы Tiers état!
[3] «Гряди, дух животворящий» - начало католического гимна.
[4] Тогдашний архиепископ Парижа.