- Как она устала, - произнес женский голос. - Бедняжка! Ей действительно пришлось нелегко.
Я открыла глаза. Селина сидела на краешке моей постели, держа в руках миску с чистой водой и полотенце. Она стала умывать меня, и я, подавшись вперед, обнаружила, что малейшее движение вызывает у меня боль. Казалось, что внутри я все еще словно разорвана надвое. Селина осторожно помогла мне приподняться, подложив мне под спину подушки.
- Как же мне больно! Неужели все это никогда не кончится?!
- Фаншон сказала, что вам придется пролежать в постели две несколько дней.
- Но почему мне так больно, ведь роды уже позади?
- Да, позади, но их последствия не так быстро проходят. Благодарите Бога, мадам! Роды у вас были непростые.
- Но где же мальчик, который у меня родился? Где он? - допытывалась я нетерпеливо.
Селина не скрывала своего удивления.
- Вы знаете, кто у вас родился? Мне показалось, Фаншон сказала это совсем тихо, а вы были в беспамятстве.
Я предпочла промолчать. Мне всегда было известно, что у меня будет мальчик, я знала это с того времени, как поняла, что беременна!
- Принесите мне ребенка, Селина!
- Нет, мадам, сначала я приведу вас в порядок.
Она умыла меня, смочив тонкое полотенце в воде, жесткой щеткой причесала мои растрепанные волосы.
- Ну, так где же сейчас мой сын?
- Он у кормилицы, мадам, у негритянки Жасмины.
Это сообщение возмутило меня до крайности.
- Да вы просто с ума сошли - отдать моего сына кормилице! Я бы показала вам, как забирать у меня ребенка, если бы могла подняться! У моего сына есть я. Он всегда будет рядом со мной.
- Разве вы думаете сами кормить его?
- Разумеется! - заявила я твердо. - А как же иначе!
- Дамы вашего круга обычно не делают этого.
Я не желала ничего слышать о «дамах моего круга». Грудь у меня щемило от прилива молока, казалось, оно готово брызнуть. Я полагала, что лучше отдать его ребенку, чем туго перевязывать грудь бинтами.
- Принесите мне его, и немедленно!
- Успокойтесь. Ваш маленький Жан скоро будет у вас.
- Мой маленький Жан?
- Да, мадам, священник окрестил его два часа назад. Он прибавил еще несколько имен, но я уж только это запомнила.
Я радостно вздохнула и тут же снова потребовала:
- Тем более я хочу его видеть, и как можно скорее!
Селина, впрочем, не торопилась и вышла из комнаты с непозволительной, на мой взгляд, неспешностью. Меня охватило небывалое волнение. Я вся дрожала от слабости, голова у меня кружилась, и я побаивалась, что потеряю сознание.
- Ах, не уроните его! - вскрикнула я, едва увидев на руках Селины крошечный сверток.
В нем, в этом свертке, была сейчас вся моя жизнь. Незримые, но неразрывные нити тянулись от меня к ребенку, мне хотелось и плакать, и смеяться одновременно, я забыла о боли и слабости, я готова была пережить их вновь, лишь бы всегда быть такой счастливой, как нынче. «Как хорошо, что Селина держит малыша так нежно и бережно... я так благодарна ей!»
- Пресвятая Дева! - прошептала я, приоткрывая личико Жана. Никогда раньше я не делала ничего более ответственного.
На моей правой полусогнутой руке лежала головка ребенка, а левой ладонью я ощущала, как медленно двигаются его теплые крошечные ножки, пухлые и нежные даже сквозь пеленки.
- Какой же он хорошенький, - невольно вырвалось у меня. - Неужели это я его родила?
Мне казалось странным, что после той ночи блуждания по лесу, после прыжка с повозки ребенок родился пухленьким и здоровым. Он пережил со мной все тяготы, но они не оставили на нем ни малейшего следа.
- О Боже! - произнесла я. - Как он похож на отца!
Это сходство было столь разительно, что мне стало даже немного обидно. У моего ребенка, о котором я мечтала столько месяцев, не было ни единой моей черточки - только черты Анри: прямой и такой же упрямый носик, та же линия скул, тот же подбородок и даже те же черные мягкие волосики, выбивающиеся из-под кружевного чепчика.
- Ах, какая жалость! - пробормотала я в недоумении. - Я столько страдала, столько мучилась, а он пошел в отца, который даже не знает о его существовании! В такого скверного, трусливого отца!
Селина деликатно молчала, не подавая виду, что поняла мои последние слова. Конечно, это ее не касалось.
- Прелестный ребенок, мадам. Такой толстенький и здоровый. Только ведь вы блондинка и глаза у вас черные, а у него...
- Да-да, я знаю! - перебила я квартеронку. - Но, может быть, он будет походить на мою мать. Она была смуглая-смуглая, как и все в Тоскане...
Я снова посмотрела на Жана, прикоснулась губами к оливковой мягкой коже на щеке малыша.
- Жан! - прошептала я. - Я тебя люблю больше всех на свете! Пусть я была легкомысленной, пусть я сначала не хотела тебя, пусть мне только семнадцать - все равно я буду самой лучшей матерью, какую ты только можешь пожелать!