- Два часа назад я получил известие о вашем приезде, - нехотя пояснил Воклер, заметив мое замешательство. - Мы хорошо потрудились для вашей встречи и приготовили вам лучшую комнату. Эй, Селина!
Стройная темноволосая девушка остановилась на пороге.
- Это хорошая рабыня, - сказал управляющий, - ее учили в Сен-Пьере ухаживать за знатными дамами... Она будет вам хорошей горничной.
- Это рабыня? - переспросила я. - Она же совсем белая.
- Селина? Да, она рабыня. Но это вы только сперва ею брезгуете, потом привыкнете. Она квартеронка[1]... К тому же крещеная.
Мне казалось странным, как светлокожая женщина, внешне ничем не отличающаяся от француженки, может считаться рабыней. Впрочем, сейчас было не время вникать в такие подробности.
-- Заберите мои вещи из повозки, -- сказала я, обращаясь к Селине, -- я хочу переодеться.
Маргарита, не доверяя новой служанке, отправилась выполнять поручение вместе с ней. Воклер проводил меня в комнату, которую он называл «самой лучшей». Ничего хорошего я, впрочем, не ожидала, потому что уже осознала: мой отец, отправляя меня на край света, желал не только скрыть то, что со мной случилось, но и некоторым образом проучить меня, дисциплинировать. Обстановка этой усадьбы явно должна была напомнить мне тот дом в Тоскане, где прошли мои ранние годы; это я уяснила хорошо.
Но комната оказалась лучше, чем я в своем унынии предвидела. Здесь была добротная кровать из темного дерева с плотными муслиновыми занавесками - очевидно, для защиты от насекомых, шкаф, несколько ларей для вещей и одежды, начищенное до блеска серебряное зеркало. А главное - окно этой комнаты выходило в тенистый сад. Прямо перед окном росло дерево, усыпанное десятками огромных, величиной с мою ладонь, пурпурных цветов. Эти цветы свешивались на подоконник, он был весь покрыт золотистой цветочной пыльцой. Обилие цветов, фиолетовых, оранжевых, алых, самых причудливых форм и оттенков, было и на других деревьях. Среди ветвей порхали, попискивали и испускали тонкие крики птицы с прозрачными лиловыми крыльями.
- Это рай какой-то, - проговорила я, приятно удивленная. - Как здесь все ново, необычно...
Но в целом, конечно, в этой комнате я чувствовала себя подавленно. И одиноко, что уж скрывать... Путешествие закончилось, я очутилась в том месте, куда меня отослали, и должна была здесь ожидать рождения ребенка. Место оказалось не таким уж плохим для пребывания, но... на душе у меня снова стало тоскливо. Я хотела ребенка, конечно, и за время долгого морского плавания смогла хорошо это осознать, однако меня очень угнетало отсутствие какой-либо родной души рядом. Анри де Крессэ стал ошибкой легкомысленной юности, графа д’Артуа я так и не полюбила, да и он, прямо скажем, любил меня очень своеобразно, если даже не защитил от отцовской воли. В общем, все было так пусто и глупо...
Пришла Маргарита - единственная родная душа, заметила мое состояние и принесла стакан воды с несколькими каплями успокоительного средства. Спустя некоторое время мне действительно стало легче. Слезы отступили. Сидя в плетеном кресле перед окном, я подумала, что Мартиника - в целом, интересное место, здесь стоит побывать хотя бы из любопытства... так, чтобы в старости похвалиться внукам, что видел Вест-Индию. И, раз уж меня занесло сюда, надо это как-то перетерпеть.
-- Все изменится, -- сказала Маргарита, будто угадав мои мысли. - Вы слишком молоды, мадемуазель, чтобы всерьез печалиться. И потом, кто знает, может, Мартиника принесет что-то новое в вашу судьбу?
«Если бы не только новое, но и хорошее», -- подумала я и взялась вместе с ней пересматривать привезенные вещи.
2
«Если родится девочка, я назову ее Жанной, а если мальчик - Жаном. Ведь этот ребенок появится на свет летом, как святой Жан Батист[2]. И если подумать, то это даже хорошо, что он никому, кроме меня, не нужен и никто им не интересуется, -- если бы он был законный, была бы целая церемония с крещением и именами. А так все будет просто. Кроме того, он будет мой, только мой... Моя родная душа».
Я часто думала на подобные темы по утрам, нежась в постели, пока ставни еще не были распахнуты и в комнате царствовал полумрак. Так было и в это утро. Прошел уже месяц с той поры, как я приехала на остров, до родов мне оставалось, по нашим с Маргаритой подсчетам, семь или восемь недель, поэтому мысли о ребенке посещали меня все чаще.
Я дернула веревку звонка. Маргарита вошла так быстро, словно всю ночь стояла под дверью.