- Что с вами случилось? Может, нужен врач? Насколько я вижу, вы в положении.
- О, нет, врач не нужен! - воскликнула я поспешно, находя, что этот человек, будучи мне незнаком, осмеливается говорить о слишком деликатных вещах. - Все в порядке, я вам очень благодарна.
Из-под опущенных ресниц я бегло оглядела его. Он показался мне очень красивым - сероглазый, широкоплечий, статный и уверенный, прямо как пират. В нем чувствовалась сдерживаемая сила, необузданность. А еще у него были прекраснейшие волосы - белокурые, волнистые, как и у меня, настоящая золотая россыпь, связанная сзади бархатной лентой.
- Я был рад оказать вам услугу, милейшая мадемуазель де Тальмон.
Неприятно удивленная, я едва смогла скрыть свою досаду.
- Ах, так вы знаете, кто я! Вы что, из Парижа?
- Прямиком. Но я не задержусь на Мартинике надолго. Я буду здесь всего два дня по пути в Порт-о-Пренс[6].
- И кто же вы?
- Боюсь, вы будете разочарованы. Я - Рене Клавьер, торговец.
- Ах, торговец, - произнесла я и вправду разочарованно. - Так вы не аристократ!
Эти слова вырвались у меня невольно, и я имела все основания опасаться, что мой новый знакомый обидится. Но он только усмехнулся. Слегка наклонившись ко мне, так, что это его движение выглядело даже несколько интимно, он разъяснил:
-- Увы, мои родители были всего лишь коммерсантами в Ницце. Однако я не особенно нуждаюсь в титуле, чтобы чувствовать себя хорошо. В Париже у меня есть банк, если только вы, мадемуазель де Тальмон, знаете, что это такое.
Это замечание можно было расценить как ответную колкость. Я возмутилась:
-- Разумеется, знаю! Я даже умею читать и писать, не сомневайтесь...
-- И не думал сомневаться. Ваш отец, принц де Тальмон, оказывает мне честь, пользуясь кредитом в моем банке.
Мои глаза встретились с его глазами. Они были серые, спокойные, ясные, но непроницаемые, за их стальным спокойствием крылась какая-то ледяная бездна. Холодок пробежал у меня по спине, словно предчувствие чего-то опасного, что могло войти в мою жизнь с появлением этого человека. От него исходил дорогой запах серой амбры и еще чего-то... горькой полыни, кажется. Его сюртук из тонкого темно-синего сукна слегка распахнулся, и я заметила, что с внутренней его стороны к шелковой подкладке что-то приколото. Это была очень красивая сияющая брошь - то ли звезда, то ли роза, с темным треугольным камешком внутри. Можно было подумать, что это не украшение, а какой-то знак отличия. Но зачем носить его так, скрыто?
Он проследил за моим взглядом и, кажется, моя внимательность не доставила ему удовольствия. По его лицу промелькнула тень. Он выпрямился, одернув камзол.
-- Мое почтение, мадемуазель де Тальмон. Буду рад продолжить знакомство в Париже.
«Какая самонадеянность, -- подумала я. - Где это, интересно, мы можем продолжить знакомство? Уж не воображает ли он, что его будут принимать в Версале?» Спохватившись, я поблагодарила его:
- Вы оказали мне большую услугу, спасибо, господин Клавьер.
Он любезно поклонился и ушел, все так же непонятно усмехаясь. Я чувствовала какое-то замешательство и некоторое время не могла прийти в себя после его ухода. Во-первых, этот мужчина был так хорош собой и так хорошо одет (я впервые за долгое время встретила на Мартинике мужчину не взмокшего, свежего, без темных кругов от пота подмышками), а я... я сейчас никак не могу похвастать красотой. Во-вторых, он, такой красавец, оказался всего лишь торговцем. И в-третьих - что самое скверное, - теперь он разболтает всему Парижу, где я и в каком положении. Беременная мадемуазель де Тальмон, которую спас торговец от падения с лестницы! Мне это было совсем не по вкусу.
Подойдя к окну, я увидела, как Воклер, стоя под навесом, возится с железной цепью, сковывая рабов. Я приподняла подгнившую раму. Брызги ливня полетели мне в лицо.
- Эй! - крикнула я. - Воклер! Не трогайте Кантена. Он нуждается в хорошем обращении.
- Если его не связать как следует, он сбежит.
- Почему?
- Потому что он раб, черт возьми!
Я рассердилась.
- Не желаю слушать ваши чертыханья! Отпустите Кантена. Пусть идет в гостиницу.
- Святая пятница! Вы выложили за него двести экю и теперь хотите дать ему сбежать? Вот это женский ум!
- Мне надоело с вами пререкаться. Делайте, что вам говорят.
Я прилегла на постель, вслушиваясь в то, что происходит во мне. Я была переполнена тревожно-радостным предчувствием, томным ожиданием появления на свет ребенка. Как бы мне хотелось пережить все это в Париже, в спокойной прохладной атмосфере нашего дома на Вандомской площади, а не здесь, среди шума и суеты фермы, среди злобных криков Воклера и стонов избиваемых негров. Зачем нужно было отправлять меня так далеко? Почему я не могла уединиться на время в каком-нибудь маленьком замке? В эти минуты я ненавидела отца. Возможно, он даже желал смерти моему ребенку? Все можно было предполагать, ведь он был в такой ярости в тот последний вечер, когда мы с ним виделись.