Мужское население Прислона таяло, а похоронки всё шли, шли и шли… К сорок третьему году пол деревни уже были вдовами. Завидовали Матрёне Нестеровой – её мужик написал, что попал в госпиталь, а потом пришло от него письмо, что, мол, его демобилизовали, и он скоро приедет домой. Через месяц Никифор Петрович заявился в деревню в сержантских погонах, с орденом и медалями по всей груди и с обрубком вместо правой руки в заткнутом за ремень рукаве гимнастёрки. На виске его была заметна затянутая кожей дырка в кости, в которой что-то пульсировало. Бабы втихаря говорили промеж себя: «Это у ево мозги так работают».
Одна за другой подходили к нему бабы, подносили втихаря в бутылочке утешеньице и, смущаясь, вопрошали его: не встречал ли он там, на фронте, «мово»? Никифор Петрович терпеливо, с улыбкою объяснял им, что фронт, бабы, это, дескать, вам не сельский клуб. Тянется он с севера на юг на тысячи вёрст, и встретить там земляка мала вероятность. Он однажды только, да и то в госпитале, встретил там одного, да и тот был не из Прислона, а из Кимр. Он даже двух своих однополчан из соседней роты, родом из Калинина считал земляками.
Погуляв три денька под самогоночку, Никифор, бывший балагур, частушечник и виртуозный балалаечник, всплакнул в последний раз, похмелился и пошёл в правление колхоза, где он до войны работал конюхом и шорником. Но лошадей сейчас в колхозе не было – всех их мобилизовали на фронт, и Никифора Петровича, за отсутствием правой руки, природную смётку и большим опытом работы в колхозе назначили начальником-делопроизводителем, благо он быстро научился писать левой рукой. Руководителем Никифор был весьма толковым, он энергично командовал своим бабьим войском, но продлилось это не долго. В мае 1945 года, аккурат в празднование победы, с Никифор Петровичем, толи от радости, то ли от излишка выпитой на радостях «всамделишной» случился удар, и он слёг… чуть очнувшись, Никифор, хоть и был коммунистом, попросил супругу свою, Матрёну Ивановну, привезти к ней священника. К ней приехал престарелый отец Стефан из единственной на всю округу действовавшей Деревянной Щёлковской церкви, которая ютилась в лесу, на погосте в двадцати верстах от Прислона. Батюшка, как мог, исповедал, потом соборовал Никифора, причастил его Преждеосвященными дарами и благословил помирать. На осунувшемся, побелевшем лице единственного в Прислоне мужика слабо засветилась улыбка. Последними его словами были: «Слава Те, Господи, дожил до победы…», – проговорил он и незаметно испустил дух.
А в феврале сорок шестого Дарье пришла похоронка почему-то из военкомата города Канска Красноярского края. Причём это была не такая же похоронка, как у других, а просто копия служебной записки, присланной Канским военкоматом в Кимрский военкомат, такого вот содержания:
КОПИЯ.
КИМРСКОМУ РВК
Известите гр. БУРКОВУ-ЗАМЯТИНУ Дарью Александровну, проживающ. дер. Прислон Кимрского р-на Калининской обл., что военнослужащий кр-ц ЗАМЯТИН Сергей Васильевич, уроженец с. Прислон Кимрского р-на Калининской обл., рождения в 1904 года, в бою за Социалистическую Родину ПОГИБ, 6 февраля 1942 года.
Похоронен: Ленинградская обл. д. Мостки.
Дарья Буркова, хоть и не была расписана с Сергеем, но проживала с матерью мужа, Завьяловой Пелагеей Матвевной, которая к тому времени уж примерла, не дождавшись похоронки о сыне. Дарья взяла эту заветную бумажку, доказывающую, что муж её накакой не “власовец”, не предатель, а честно сложил голову за Социалистическую Родину, и с нею отправилась в Кимры, хлополать о военной пенсии. Однако там ей объяснили, что по этой бумажке пенсию ей не назначат потому, как в ней нет заветных слов, написанных в других похоронках: «Настоящее извещение является документом для возбуждения ходатайства о пенсии (приказ НКО СССР № 138)». Дарья не понимала, почему в её похоронке этого не написали? Она пошла в военкомат, но и там ей сказали, что выписывать похоронку её мужу не имеют права, а только извещают её о его гибели. Не добившись правды и в военкомате, упорная Дарья пошла в Райком. Там какой-то толковый начальник, войдя в её положение, наконец объяснил ей, что пенсия, о которой она пытается ходатайствовать, назначается по случаю потери кормильца, а раз её муж был сослан, то она и не находилась на его иждивении, поэтому пенсия по потере кормильца ей не положена. Дескать, жила как-то без него, проживёшь и дальше. Убитая горем Дарья вернулась из Кимр не солоно хлебавши.