Разве Эмма и Майя могли оставить Иду одну в такое лихое время? Конечно же не могли и они никуда не уехали.
Теперь оборонительные и противотанковые сооружения устанавливали по всему городу: то возле гастронома на пересечении Брест-Литовского проспекта и 2-го дачного переулка, то на углу улиц Ленина и Лысенко. Вдоль бульвара Шевченко, возле улиц Саксаганского и Дмитриевский тоже установили противотанковые ежи и бочки с водой для тушения пожаров, строили земляные укрепления поперёк улицы Энгельса в районе Крещатика, готовя город к уличным боям. Раненых привозили в Киев сотнями. Легко пострадавших оставляли в Центральной поликлинике оборудованной под госпиталь, тяжёлых везли на Пушкинскую.
8 августа десантники 212-ой воздушно –десантной бригады выбили немцев с Голосеевского леса и отбросили их от города, киевляне повеселели в надежде, что теперь фрицев погонят обратно.
Глава 3 Лицо войны.
Марк был направлен в отдельную роту медицинского усиления в качестве врача - хирурга, развернувшую пункт оказания помощи на подступах к передовой и, увидя творившуюся повсюду неразбериху, сразу потерял свой оптимизм. Знакомство с главным хирургом, Павлом Ивановичем, произошло прямо в перевязочной палатке, где он накладывал швы очередному раненому и, подняв на Марка красные от усталости глаза, сказал:
«Голубчик, я ждал вас, словно «манны небесной», будьте так добры, разберитесь с партией вновь прибывших.»
-Но там человек пятьдесят, мне понадобится помощь ещё одного врача- отвечал ему Марк.
-Марк Александрович, до вашего прихода я несколько часов работал один, так как оба ваши предшественника погибли под артобстрелом, теперь нас двое и вряд ли в ближайшее время нам пришлют кого-то ещё. С боевым крещением вас коллега! Не волнуйтесь фельдшер и сёстры вам помогут. Марк не первый день работал хирургом, но одно дело стоять у стола в чистенькой, выкрашенной белой краской, больничной операционной и совершенно другое, осматривать раненых под открытым небом в сопровождении непрекращающейся канонады орудий, которую ранее слышал только в кино. Когда перед тобой лежит на носилках молодой парень с открытой раной живота, из которой торчит половина кишечника присыпанного землёй и он, пытаясь удержать его руками, шепчет сухими губами: «Пить, доктор, пить!»А рядом здоровенный мужик, с наложенным жгутом поверх оторванной ноги, рыдает, как малое дитя: «Помогите, доктор, помогите, я жить хочу!» и только ты должен решить, кому из них первому необходимо оказать помощь, так, как второй может не дождаться своей очереди, пока ты будешь заниматься первым, лишь тогда начинаешь понимать, как уродливо до омерзения настоящее лицо войны!
Основной задачей роты было оказание немедленной, главным образом хирургической, помощи раненым, которых выносили санитары и санинструкторы прямо с поля боя, ведь если бы их пришлось сразу вести в медсанбат, как правило расположенного 5-7 километров от передовой, многие бойцы просто не дожили бы. Пока санитары устанавливали для него перевязочную палатку, Марк сортировал раненых: первая, вторая, третья очереди, «безнадёжные,» на каждые носилки санитары клали соответствующую бирку и подносили в очередь к столам.
Разобравшись с сортировкой, Марк сменил Павла Ивановича, дав ему возможность поспать час-другой. В перевязочной стояло три стола: на первом раненого готовили к операции, на втором столе непосредственно оперировали, а на третьем бойца перевязывали сёстры, затем его уносили. Это был своего рода живой, отлаженный конвейер, где каждый выполнял свои функциональные обязанности. В основном производили операции на внутренних органах без общего наркоза, используя от болевого шока хлорэтил или новокаин если был. Количество раненых вдвое превышало возможности роты, но два врача, фельдшер, сёстры и санитары безропотно продолжали работать, пытаясь спасти людей. Дзынь! Очередной вынутый осколок снаряда падал в стоящий рядом таз, затем следовала команда сестре :» Лидушка, зашиваем.»
На шипящем примусе, в большом стерилизаторе, продолжали кипятиться инструменты и шприцы, их катастрофически не хватало, как и необходимых медикаментов, даже формы. Простояв почти десять часов у стола, Марк Александрович совершенно не чувствовал ног, они так отекли и одеревенели, что казалось вот-вот порвут сапоги, забрызганный кровью халат нечем было заменить и ещё ему до смерти хотелось курить…