Дворники и управдомы распространяли информацию о намерении властей провести перепись и обязательное переселение.
Одновременно на всех углах появились сотни объявлений оккупационных властей следующего содержания:
«Все жиды города Киева и его окрестностей должны явиться в понедельник 29.09.41 года утра на угол Мельниковской и Дегтяревской ( возле кладбища ). Взять с собой документы, одежду, бельё и прочее. Кто из жидов не выполнит этого распоряжения и будет найден в другом месте, будет расстрелян. Кто из граждан проникнет в оставленные жидами квартиры и присвоит себе вещи, будет расстрелян.»
Рано утром, чтобы успеть к назначенному времени, евреи со всего города потянулись к месту сбора, сливаясь в большую многотысячную толпу. Шли неся чемоданы, баулы, узлы в основном старики, женщины и дети, младенцев несли на руках или везли в колясках. Они были здесь все: Бася с Хасей, Зина и Маня с родными, дедушка Айзек, Этель с беременной Дорой. Эмма и Майя, поддерживая под руки тяжело передвигающуюся Иду, шли медленно. Киевляне стояли на тротуарах и наблюдали за этим странным шествием. Одна из наблюдавших, уже немолодая женщина, стала злобно выкрикивать:
«Люди добрые, вы посмотрите на этих пархатых жидов, паразитов на нашем теле, неужели мы наконец от них освободимся, езжайте в свою Палестину, чтобы глаза наши вас больше не видели.» Она продолжала выкрикивать всякие гадости, никто из идущих ей не отвечал, никто из стоявших её не урезонил. Майя не могла понять, почему эти люди продолжают их так ненавидеть?:» Ведь это предки такой, как эта кричавшая женщина и многих подобных ей, из века в век грабили, насиловали, громили и убивали евреев, а не наоборот. Что плохого им сделала она- Майя, кроме того, что училась с их детьми в школе, или бабушка Ида, добрейшей души человек, или мама Эмма, учившая их детей музыке и тем более папа Марк, лечивший их самих и их детей и погибший на фронте, как тысячи других мужчин защищая своё Отечество? Бездушие толпы мало походило на братскую дружбу советских народов. Что же всё таки лежит в основе такой неприязни и нетерпимости к евреям, задавалась вопросом Майя – зависть или бездарность, или то и другое вместе взятые?»
Иде вся эта процессия напоминала исход, вопрос только «куда?», было во всём этом, что- то зловещее, апокалиптическое и её старое сердце сжалось в тревожном предчувствии, наверное Эмма почувствовала, что-то подобное так, как повернувшись к Майе сказала:» Доченька, из нас троих, ты меньше всего похожа на еврейку, не иди с нами дальше, иди к Клаве, она добрая женщина, поможет тебе.»
-Мама, что ты такое говоришь, я ни за что не оставлю вас.- упиралась девочка
-Дорогая, мы с бабулей предполагаем, что вся эта затея добром не кончится, ты ведь не думаешь, что нас действительно отправят в Палестину, наверняка поближе, в какой нибудь лагерь. У тебя, у единственной из нас, есть шанс этого избежать. Оставь сумку, с ней ты будешь выглядеть подозрительно или, что ещё хуже, на тебя нападут, чтобы её забрать. Поспеши!
Поцеловав маму и бабулю, вся в слезах, Майя пошла в обратном направлении. Ей всё казалось, что все смотрят на неё и знают, кто она такая. Завернув за угол, девушка заметила остановившийся у тротуара легковой автомобиль. Открыв заднюю дверь, из машины вышел мужчина в тёмно сером пальто и подобострастно склонившись открыл переднюю дверь немецкому офицеру. Они оба двинулись Майе на встречу и она, непроизвольно замедлив шаг, шла опустив глаза. Поравнявшись с этой парой, девушка услышала воскликнувший, странно- знакомый голос:» Господин офицер, я её знаю, она жидовка!» Подняв глаза, Майя увидела Панасюка.
«Фройлен, вы идёте в обратном направлении, немедленно вернитесь назад»- сказал на ломанном русском офицер. С его холёного, надменного лица на девушку смотрели два глубоко посаженных серых глаза, взгляд которых был так холоден, что у неё озноб пошёл по коже. На какой-то миг этот взгляд задержался на её серьгах, затем вновь тяжело скользнул по лицу и Майя, как покорная овца пошла назад к своим, время от времени подгоняемая пинками Панасюка. Услышав рассказ Майи, Ида в сердцах произнесла:» И почему этот гамнюк не провалился под землю там, где стоял!»
На пересечении улиц Мельникова и Пугачёва плотно стояли гитлеровцы, те, кто перешли эту границу, вернуться назад не могли.