-Спасибо тебе дочка,- сказал Остапчук-если бы не ты, так и помер бы я в той куче. Вот ведь деревцо, на вид не тяжёлое, а приложило меня так, словно катком по телу проехало. Майя, никак сам Бог, надоумил тебя за мной вернуться!
-Просто вы единственный, кто за последние дни отнёсся ко мне с сочувствием. Вас не было среди пленных. Я волновалась и рада, что нашла вас живым.
-Как-то не по людски бросить так убитых, надо бы их похоронить, да вот беда, ослаб я. Уж не знаю справлюсь ли сам?
-Не тревожьтесь , Иван Петрович, я вам помогу.
Они стащили тела погибших в одно место и засыпали их землёй.
«Знаешь Майя, - продолжал Остапчук- я в НКВД всю жизнь конюхом прослужил, когда немцы подошли, меня в этот отряд призвали. Мы оружие и продукты в две ямы заложили, когда пришли к первой забирать, а там огромная воронка, вот, что со второй ямы вынули, да на двух подводах привезли, то и ели всё это время. Плохо без связи, люди поболели, другие от безделья пить да грызться стали, а Павлюка с Коркуленко побаивались, не любили. Командира нашего уважали, того и не разбежались. Ты, Майя, не таи на него обиду в сердце, за-то, что в отряд тебя не взял. Вона, как всё обернулось: мы его схоронили, а ты жива. Жаль, лошади испугавшись взрывов, разбежались. Пойдём к ручью, больно пить охота, да и голова гудит, словно обухом прибита. Отдохнём малость, да потихоньку к Дусе пойдём.»
Совершенно измотанные и выбившиеся из сил, они сидели у ручья, поделив пополам скромный ужин из котомки. Майю знобило, крутило всё тело, рвало спину от палочного удара, успокаивало лишь сознание того, что теперь она не одна, так и сидела, опустив голову, смахивая на понуро - нахохлившуюся курицу на насесте.
Впервые, за прошедшую страшную неделю, ей приснился Илюша. Они бегали по зелёному лугу на берегу Днепра, срывали одуванчики и, раздувая их белые головки-шары на десятки маленьких парашютов, весело смеялись. Откуда-то из далека слышался голос Остапчука, тормошившего её за плечо:
«Вставай дочка, ты вся горишь, тебе в тепло надо, пойдём пока дождь не начался. Я сходил назад к лагерю, откопал оружие, вот нашёл кусок брезента, укутайся, всё же теплее.»
Бедняжке, так не хотелось расставаться с любимым, всё не могла понять, во сне это с ней происходит или на самом деле, но пока она раздумывала над этим, Илья, ничего не объяснив, пропал в одночасье вместе с лугом. Открыв глаза, Майя окончательно проснулась. Было темно, наконец закончился этот длинный, такой неоправданно жестокий, день.
Обвесившись ружьями и автоматом, стволы которых торчали в разные стороны, Иван Петрович шагал размашистым шагом и казался в темноте гигантским ежом. Закутавшись с головой в брезентовую накидку, девочка не шла, а еле тащилась за ним. Моросило, дул пронизывающий ветер, она чувствовала, как по телу «бегали мурашки» и зуб на зуб не попадал. Боже праведный, как она тосковала по родным, ей хотелось кричать на весь белый свет от боли, рыдать, биться в истерике от творящегося повсюду зла, прижаться к Илюше и, только ему, всё-всё рассказать, чтобы обнял, пожалел, приласкал, больше ведь некому! Ей, идущей по этому ночному, встревоженному ветром лесу, отчего-то вспомнились строки из Булгакова:
»Это были времена легендарные, те времена, когда в садах самого прекрасного города нашей Родины жило беспечальное, юное поколение. Тогда-то в сердцах у этого поколения родилась уверенность, что вся жизнь пройдёт в белом цвете, тихо, спокойно, зори, закаты, Днепр, Крещатик, солнечные улицы летом, а не холодный, не жесткий, крупный ласковый снег... и вышло всё наоборот: легендарные времена оборвались, и внезапно, и грозно наступила история...» принеся смерть, сея страх и одно безутешное горе, добавила Майя от себя.
Её измученное сердце то плакало о родных, то пылало гневом к обидчикам, то обливалось горечью и сомнениями, ведя какой-то внутренний спор с самим собой, задаваясь вопросом, и, пытаясь найти на него ответ. Она спрашивала себя: