«Почему столько людей, не один, не два, а тысячи, послушно пришли на то, проклятое место? Почему поверили всем этим объяснениям о переписи и переселении?» Но тут же отвечала:
«Во- первых: не явившимся угрожал расстрел, во вторых: после подписания мирного договора с Германией советская пресса писала о ней только положительные вещи. Евреи Советского Союза понятия не имели о том, что гитлеровцы сотворили с евреями Польши и люди, полагаясь на благопристойность «культурных немцев», которых помнили старожилы с Первой мировой войны, даже в самом страшном сне, не могли себе представить, что их ждёт. Многие остались в городе, так, как не имели брони на выезд, осаждали пропускные пункты, но так и не смогли уехать.»
«Да, и, что могли сделать эти оставшиеся беззащитные старики, инвалиды, женщины и дети против вооружённых до зубов фашистов?» Не находя покоя, продолжала она спрашивать себя:
«Взбунтоваться и напасть- безоружным на вооружённых, значить всё равно погибнуть; ослушаться и не прийти? К огромному сожалению, тех кто не пришёл, выловили и расстреляли впоследующие дни. Так, что же, что они должны были сделать?!»
На этот вопрос, пожалуй, должны ответить те, кто оставил их на произвол судьбы. Её боль была невыносимо сильной, жгла и рвала всё изнутри, звеня погребельным перезвоном в ушах.
Часть четвёртая. Дорога выживания.
Эпиграф:
«Среди чёрных туч расового безумия, среди ядовитого тумана, человеконенавистничества сверкали вечные, неугасимые звёзды разума, добра, гуманизма.»
Василий Гроссман.
«Как бы трудно вам не было - никогда не меняйте красоту своей души на мёртвый холод камня! Даже если вас сломали - прорастайте заново.»
Владимир Фролов.
Глава 1 Праведники мира.
Идя впереди, Иван Петрович в какой-то миг осознал, что не слышит шагов Майи позади себя. Вернувшись, он нашёл её без сознания, лежащей на мокрой земле и, уложив девочку под ель, где было суше, пошёл за помощью к Евдокии Андреевне.
В каком-то отдалённом уголке сознания, словно в тумане, Майе запомнилось, как её подхватив под руки и за ноги, несли через лес к дороге, как тряслись куда-то на подводе, как уложили на скамье в тёплой хате. С самого утра, решив устроить банный день, хозяйка дома растопила печь и нагрела два больших чугуна воды. Сидя, как во сне, в большой жестяной лохани, Майя отмокала от налипшей на ней грязи и сгустков крови, слипшиеся комками волосы невозможно было расчесать и их просто коротко постригли. Дуся, осторожно моя мочалкой избитое, в лиловых кровоподтёках тело девочки, глотала слёзы и всё приговаривала:» Что же это за нелюди такие?!»
Теперь вымытая, одетая в платье и кофту хозяйки, великоватые ей по размеру, она сидела за столом и поддерживала, согнутыми в локтях руками, странно отяжелевшую, повязанную белым платком голову. Дуся вынула чугунок с печи и открыла крышку, стойкий, опьяняющий запах борща разнёсся по дому, но Майе совсем не хотелось есть, у неё закружилась голова и, закрыв глаза, она провалилась в темноту. В этой кромешной тьме иногда появлялись видения: то какой-то мужчина в летах осматривал её и встревоженный голос Дуси всё выспрашивал у него:» Доктор, что с ней?», то слышался шёпот испуганных детских голосов.
Майя пролежала без сознания, в тифозной лихорадке, три долгих недели. Открыв глаза, она увидела две детские черноволосые головки, робко выглядывающие из-за печной занавески и с любопытством смотревшие на неё.
-Смотри, Лея,- сказала одна голова другой- девочка проснулась.
-Не шуми, ты её совсем разбудишь, посмотри какая она худая и слабая, ей надо много спать.- отвечала вторая голова.
Лёжа в своём углу и, ещё не совсем понимая, где она находится, Майя поглядывала на этих двоих и, решив проверить не снятся ли они ей, спросила тихим, странно просевшим голосом: