— Мама! – позвала Майя, но зов её не покинул границ собственных мыслей.
Она хотела дотронуться до Амэй, но, скованная чужими воспоминаниями, не могла пошевелиться, вместо этого её руки – руки Этны – торопливо рисовали кровавые моры на печати ожерелья. Затем Майю озарила ослепительная вспышка света. Разрушение сопротивлялось, не желая снова быть заточённым… Снова прозрев, она увидела в темнеющем окне комнаты отражение бледного лица Этны – оно было украшено свежим шрамом. «Так вот, как она его получила!» Майя хотела ещё раз взглянуть на Амэй, но стоило ей повернуть голову, как воспоминания женщины перенесли её в новое место.
— Эта вельнирская предательница и её ребёнок должны умереть! – громыхнул голос из темноты. Он доносился из-за поворота коридора, в котором оказалась Майя. Девушка пыталась прислушаться к диалогу, но сделать это было очень сложно – будто часть воспоминаний Этны затерло время. Она выглянула из-за угла и увидела господина Деваля, смутно, но это был он. Он с кем-то громко спорил. Картина этих воспоминаний сильно плыла, искажая видимую реальность.
— …можешь убрать кого угодно, хоть всех свидетелей… пусть все считают, что монахинь постигла скверна! – Майя смогла разобрать лишь эти слова, прежде чем её снова подхватило потоком времени и пронесло через монастырские этажи и коридоры, пока слух её не выхватил из пространства чей-то крик. Майя обернулась, и перед её глазами возникло залитое слезами лицо Амэй – оно казалось выцветшим, словно выжженный солнцем цветок – запечатанная сила, плохо сочеталась с её положением.
— Этна, помоги! – звала она.
Амэй находилась в камере монастыря, той самой, в которой Майя как-то скрывалась от преследующих её монахинь. Сердце девушки сжималось от боли при виде матери, запертой в клетке, словно какое-то животное. Она понимала, что это всё лишь чужие кошмарные воспоминания, но ужас от того, как обошлись с ней, болезненным комом встал в горле.
— Вытащи меня отсюда! – кричала Амэй через окно в двери. – Они убьют нас!
— Не могу, милая… – Этна с сожалением качнула головой. – Провидение не позволит.
От слов, брошенных женщиной, у Майи кровь застыла в жилах – Этна даже не пыталась помочь, только успокаивающе протянула свои руки к решетке дверного окна и накрыла ими пальцы рыдающей девушки, которыми та держалась за прутья. Майя ощутила это прикосновение – руки Амэй были словно лёд. Какой же обреченный и напуганный она казалась.
— Мама! – без надежды быть услышанной позвала она, но вместо этого её устами заговорила Этна:
— Послушай, Амэй, пока дитя находится в тебе, ты сможешь передать ей всю силу! Когда придет время, ты поймёшь как, – втолковывала женщина. – Если вся сила перейдёт девочке, они её не тронут – я видела это! Так ты спасешь хотя бы одну из вас!
Амэй заговорила в ответ. Майя была уверена – она говорила о чём-то очень важном, но у неё не получалось разобрать слов.
— Передай ей это! – девушка протянула сквозь решетку исхудавшую руку с миниатюрой своего портрета. – На память! Я ведь никогда не увижу её…
— Ты сама ей передашь.
«Вот как портрет оказался в стене!» – поняла Майя. Тут она почувствовала, как её тело стало отдаляться от двери камеры, от плачущей за ней Амэй. Майя пыталась звать её, кричала изо всех сил, но могла лишь видеть, как прошлое рассеивается перед глазами. Она ощущала такую несправедливость, что казалось не выдержит сердце.
Очнувшись, Майя резво вскочила на ноги, напрочь позабыв о перенесенных травмах.
— Почему ты не спасла её?! – закричала она, найдя взглядом Этну. Окна за спиной женщины не выдержали такого направленного удара ишиёсо - перемешавшись с душевной болью девушки, оно ударило по ним – и выплюнули на ружу осколки стекол. Но Этна осталась невредима.
— Осторожнее, Майя, – почти без волнения предостерегла она, опуская руку, которой защитилась от удара. Казалось, она не ждала такой бурной реакции. Слёз – возможно, но не гнева. – Ты ещё не контролируешь свою стихию!
— Конечно, не контролирует! – рявкнула Кей из самого дальнего угла комнаты. Она отпрыгнула туда, чтобы оказаться подальше от силы, что могла испепелить её ишиёсо. – Ты же сама нацепила на неё тот ошейник.
— Не я заточила стихию, – обиженно оправдалась женщина. – Я лишь изменила печать, чтобы потом была возможность снять её.