– Его мама пропала. Она не вернулась домой после того, как мы с ней встречались в кафе, – ответил я, наслаждаясь эффектом, который произвёл на Лору этими словами.
Я не только уязвил её самолюбие, дав понять, что я считаю кого-то красивее её, но и задел её тем фактом, что могу сближаться с другими женщинами. Хоть меня это и повеселило, но мне казалось странным, что женщина, не имеющая никаких прав на меня, способна ревновать меня к другим женщинам. А ещё больше меня интересовало то, почему эта ревность не распространяется на мою жену. Я мог только предположить, что она считает Мари уже отработанным материалом, который не идёт в сравнении с ней. Такие женщины наивно полагают, что для мужчин важна только внешняя оболочка объекта обожания. Но они по своей глупости не понимают, что характер и умственные способности в женщине тоже немаловажны. Красота со временем будет восприниматься как что-то отталкивающее, если женщина к своим сорока годам осталась на уровне развития ученицы средних классов. Есть, конечно, много мужчин, которые будут довольны только красивой оболочкой, но это те мужчины, которые сами далеко не ушли от такой женщины.
– Да ты что! – сказала она, сделав обеспокоенный вид.
– М-да. Ну, вот я и привёл его сюда.
– Бедный мальчик, – она выжидающе смотрела на меня. Наверное, она ждала того, что я буду ей сейчас изливать душу, – знаешь, если тебе будет нужна моя помощь – обращайся. Сделаю всё, что смогу.
Не дождавшись от меня ответа, Лора встала и, слегка помедлив, ушла. Я так думаю, она отправилась мучить очередную свою жертву. Кажется, это был Питер – молодой и наивный бухгалтер, попавший под влияние её чар.
После того как я уязвил её гордость, ей понадобится много несчастных особей мужского пола, чтобы самоутвердиться за их счёт. Я мысленно посочувствовал им.
Френсис позвал меня в кабинет примерно через час. Милтона он не стал выпроваживать. Он решил опросить меня в его присутствии, чтобы тот сам всё слышал.
Милтон уже сидел на стуле возле двери, освободив мне место напротив Френсиса.
– Ну что, Артур, нам нужно, само собой для чистой формальности, тебя допросить, – сказал он, убирая исписанные листы бумаги в папку.
– Естественно. Я же главный подозреваемый, – попытался пошутить я.
Я поздно понял, что это было неуместно в присутствии мальчишки. Я сообразил об этом только тогда, когда увидел насмешку на лице Френсиса.
– Давай сначала. Когда ты её встретил? – сказал он отвратительно профессиональным тоном, доставая чистые листы.
Я рассказал свою сто раз отработанную легенду Френсису. После всех проделанных формальностей я повёз Милтона домой. Я дал ему свой номер телефона, уверив его, что он может звонить мне в любое время. По дороге домой он рассказал, что его бабушка приедет, чтобы забрать его к себе. Он будет жить у матери Хлои, пока всё не наладится. Милтон рассказал, что родители Хлои живут недалеко от нашего района, поэтому он спросил разрешение приходить иногда к нам домой. Он хотел лично узнавать у меня новости по поводу его мамы. Это было мне на руку. Мне даже не пришлось придумывать никаких уловок, чтобы сдружиться с ним.
Как только Милтон вышел из машины, я сразу же достал сигареты. Наконец-то я смог покурить. Хоть я и вёл себя расслабленно и приветливо во время допроса, но у меня было дикое желание сбежать куда подальше. Я никогда не задумывался о том, как люди чувствуют себя во время допроса. Неприятное ощущение.
Домой я приехал часов в восемь вечера. Мари была в ванной. Дочь, как я потом узнал, ушла ночевать к подруге. Она часто ночевала у Хезер. Они были знакомы с детства. Девочки всё делали вместе: ходили в один класс, в одну секцию по плаванию, по магазинам, даже одевались одинаково. Её дом был в конце нашей улицы, из-за чего мы не беспокоились, когда она вечером уходила к ней ночевать.
Есть я не хотел, поэтому собирался сразу пойти спать. Не доходя до спальни, я услышал еле слышное пение Мари, находящейся в ванной. Оно сливалось с шелестом воды. Я как заворожённый повернулся к двери, из-за которой доносился манящий голос. Я неосознанно открыл дверь и вошёл в ванную. Она не слышала меня, продолжая напевать нежную и ненавязчивую песню. Это было похоже на старинную балладу, выражающую непонятную мне печаль. Слова я не понимал. По-видимому, это был родной язык её родителей. Я знал, что мама и отец у неё родились в Греции. Но я никогда не видел её родителей. Они были в ссоре и давно не общались со своей дочерью. Мари не особо хотела рассказывать мне про это. Что-то там было из-за первой любви, ради которой она уехала из дома в другую страну. Родители не одобряли её выбор и отреклись от неё. Она вскоре рассталась с возлюбленным, после чего мы и встретились с ней. Наверняка это была колыбельная из её детства, а грусть в её голосе, судя по всему, выражала тоску по прошлому.