Мари заметила меня только тогда, когда я зашёл в душевую кабинку. Она перестала петь, увидев меня. Мари стояла спиной ко мне. Обняв и прижав её к себе, я попросил петь дальше. Её голос завораживал меня. Я убрал волосы с её плеча и поцеловал его. Когда я целовал шею, то одна моя рука сама направилась к её груди, а другая – спустилась ниже по животу. Задыхаясь, она замолчала и повернулась ко мне. Глаза её сияли восторгом и желанием. Сейчас я ещё больше любил её. В эту секунду она была такая же очаровательная и изящная, как и 16 лет назад. Её глаза были наполнены энергией и силой, которые со временем я начал терять в её взгляде.
Эти глаза напомнили мне тот самый летний день, когда мы с ней познакомились. Я тогда только учился в академии. Было утро выходного дня. Я шёл через городской парк, уже не помню куда. Я увидел её в тот момент, когда она помогала какому-то старику сесть на лавку. Ему стало плохо от жары, и она, усадив его, дала ему выпить воды из своей бутылки.
Солнце пробивалось через ветви деревьев и яркими пятнами освещало её волосы. Глаза её сияли изумрудными камнями на фоне оливковой кожи. Она будто вся светилась изнутри.
Мари заботливо держала руки пожилого мужчины. А я, заворожённый её красотой, подошёл и предложил свою помощь. Мне показалось, что, заметив меня, она испугалась. Всматриваясь в меня широко раскрытыми глазами, она сжимала руки старика. Он тяжело дышал, запрокинув голову назад. Губы его слегка подрагивали, а глаза были закрыты. Меня удивило то, что никто и не подумал помочь им. Люди просто делали вид, что не замечают их. Они тут же отводили глаза от них, как только видели. Именно тогда я и стал понимать, насколько люди эгоистичны. Им легче сделать вид, что они ничего не видят, чем обременять себя проблемами.
– Ему плохо, – произнесла она так, будто я спросил какую-то глупость.
В тот момент старик начал сильно кашлять. Задыхаясь, он вцепился в руки Мари. Пожилой мужчина не отрывал от неё взгляда.
Я вызвал скорую помощь. Вскоре его увезли в больницу.
Я помню, как она снова посмотрела на меня испуганно, после того как я попросил у неё телефон. Но теперь в её взгляде присутствовала ещё и заинтересованность.
Я позвонил ей на следующий день. Вслушиваясь в её голос, я сразу понял, что она была очень удивлена. В дальнейшем она так и не рассказала мне, почему так удивилась оттого, что я всё же позвонил ей. От неё же я узнал, что старик умер по пути в больницу.
После этого мы стали с ней встречаться. На свиданиях она казалась закрытой и слегка диковатой. У меня было такое ощущение, будто она никогда не встречалась ни с кем. Она стала смыслом моей жизни с того самого дня.
Глава 6
Просыпаясь в очередной раз с чувством тревоги, которая зудела у меня в груди, я наконец-то решил разобраться с Морисом. Мне не давала покоя мысль, что он снова попробует предпринять что-то, что может выставить меня убийцей. Расследование началось уже как три недели назад, поэтому тянуть было уже некуда. Он в любой момент может подкинуть улики, компрометирующие меня, в полицию. Я почему-то думал, что он мог сделать фотографии того дня. Эта мысль уверенно засела у меня в голове. Если это так, то это станет стопроцентным доказательством моей вины. Но даже без фотографий он мог легко уничтожить меня. Достаточно было устного заявления о том, что он видел меня засовывающим тело в багажник. Поэтому мне срочно нужно было сделать что-нибудь.
Утром в воскресенье я собрался в церковь. Я решил, что разговаривать с Морисом там будет менее подозрительным, чем у него дома.
Я добросовестно отсидел всю службу до конца. Мне было противно видеть, какое одухотворённое лицо делал Морис, когда читал проповедь про грехи. Естественно, себя-то он не считал нечестивцем.
Проповедь произвела настоящий восторг у прихожан. Некоторые даже подходили к нему со слезами на глазах, рассказывая о своих проступках. Для меня всё это выглядело дико. Человек, который убил двух людей, говорит другим людям, что алчность и гордыня – это плохо. Абсурд какой-то!
Весь его внешний вид говорил о том, что он был жадным до власти человечишкой. Он был высоким и сутулым. Несмотря на его сутулость, он умудрялся смотреть на всех свысока. На вид ему было около пятидесяти пяти, но я-то знал, что ему было всего лишь сорок девять. На макушке у него была весьма заметная лысина, а в оставшихся волосах проглядывалась седина. Выглядело это так, будто он специально выстригал себе макушку. Губы у него были тонкие, всегда сжатые. Но что больше всего отталкивало меня, так это его маленькие крысиные глазки. На его сухощавом лице они блестели влажными бусинками.