– Нет, все в порядке, спасибо. Просто подустал слегка. С той операции на причале я почти не спал, а после убийства Дункана вообще сон потерял.
– подустал?
Дуфф задумался, а потом покачал головой:
– Не слегка. Вообще-то я хотел взять два отгула – завтра и послезавтра. Я прекрасно понимаю, что расследование идет полным ходом, но Кетнес может…
– Дуфф, ну конечно, о чем речь! Ведь загнанная лошадь уже ни на что не сгодится. Поезжай домой, в Файф, передавай привет Мередит и скажи, что тебе велено два дня лежать пластом в кровати. Хочешь верь – хочешь нет, но это приказ комиссара полиции.
– Спасибо.
– Ты что-то слишком часто стал меня благодарить, Дуфф. Предупреждаю – я лично приеду в Файф проверить, как ты выполняешь мой приказ.
– Хорошо.
– А через три дня вернешься и сообщишь мне о своем решении по поводу должности моего заместителя.
– Договорились.
Дуфф направился прямиком в туалет, склонился над унитазом, и его вырвало. Рубашка насквозь промокла от пота, а пульс восстановился лишь час спустя, когда он уже ехал по Старому мосту.
Леди прошла по ресторану и игровому залу, насчитав всего десять человек гостей. В утешение она сказала сама себе, что сразу после обеда иначе и не бывает. Выйдя в лобби, она подошла к Джеку:
– Сегодня кто-нибудь заселился?
– Пока еще нет, мэм.
– Пока еще? А позже кто-то въедет?
Он улыбнулся, будто извиняясь:
– Насколько я знаю, нет.
– Я просила тебя зайти в «Обелиск». Ты там был?
– Конечно, мэм.
– И как там обстановка?
– Я бы сказал – тихо и пусто.
– Джек, ты врешь.
– Да, мэм.
Леди не могла сдержать смех.
– Вечно ты, Джек, пытаешься меня успокоить. Как по-твоему, это все из-за убийств, да?
– Может, и так. Но некоторые звонят и просят забронировать для них номер, в котором зарезали Дункана. Или, в крайнем случае, номер телохранителей.
– Извращенцы. Кстати, про извращенцев. Тортелл приводил с собой паренька – выясни, сколько ему лет.
– Вы полагаете, что…
– Будем надеяться – ради самого же мальчишки, – что ему больше шестнадцати. Но не станем исключать, что ему меньше.
– Вы хотите это знать с какой-то определенной целью, мэм?
– Просто вооружаюсь. На всякий случай, Джек. Комиссара полиции назначает бургомистр, и хотя бургомистр обычно ориентируется на должность кандидата, полной уверенности у меня нет. Верно?
– Это единственная причина?
– Хм. Нам бы, конечно, хотелось, чтобы Тортелл повлиял на Комиссию по вопросам игровой деятельности и казино и чтобы те как следует занялись «Обелиском». Я пыталась разобраться с ними по-хорошему, но, если ничего не получится, мне придется принять более жесткие меры.
– Я постараюсь что-нибудь придумать, мэм.
– Джек…
– Да, мэм?
– Я в последнее время ходила во сне?
– Во время моих дежурств нет, мэм.
– Опять врешь?
– Кажется, сегодня ночью вы прошли через фойе, но спали вы или нет – этого я не понял.
Она засмеялась:
– Ох, Джек, всем бы твою доброту. Так я и думала: когда я проснулась, ключ торчал в замочной скважине со стороны коридора.
– Вас что-то мучает? Ведь во сне вы ходите, лишь когда на сердце у вас тяжело.
– Мучения… Похоже, в этом мире ничего, кроме них, не существует, – вздохнула Леди.
– А сны? Вам снова снится тот же сон?
– Я же говорила, Джек, это не сон, это воспоминание.
– Прошу прощения, мэм, но этого вы не знаете. Вы не можете знать, что все было именно так, как вам снится, поэтому воспоминание превращается в сон. Ведь вам известно лишь, что ребенок умер естественной смертью.
– Ты мой вечный утешитель. Вот только утешать меня не нужно. И забывать я не хочу. Как раз наоборот – мне необходимо. Помнить, что мне пришлось преодолеть, чтобы оказаться там, где я сейчас, чтобы поблагодарить судьбу, что я осталась бездетной, что просыпаюсь на шелковых простынях, что рядом со мной спит мужчина, которого я сама выбрала, что я расхаживаю по собственному дому и сама управляю своей жизнью. В которой меня уважают просто так, Джек.
– Мэм, никого из нас просто так не уважают. Нас уважают за поступки, которые мы можем совершить. В особенности если мы достаточно сильны, чтобы противостоять тому, чьего уважения хотим добиться.
– Ты слишком умен для портье, Джек.
– Поэтому, к сожалению, умные портье и не пользуются особым уважением. Они – безвредные наблюдатели, своего рода евнухи, а порой – утешители тех, кто пользуется всеобщим уважением.