Вдвоем мужчины отнесли Мотака на кровать, затем Дроник поместил в раны свернутую шерсть, пропитанную соком из фиговых листьев. Сверху он наложил шерстяные примочки с красным вином, зафиксировав их повязками из белого льна.
Парменион вернулся в андрон и опустился на одно колено рядом с Фетидой, взяв ее за руку и целуя ей пальцы.
Она проснулась и улыбнулась. — Почему здесь так темно? — спросила она. — Ты не мог бы зажечь светильник?
Солнечный свет лился в окно, и Парменион ощутил ледяной укол в своей душе. Он провел рукой перед ее лицом, но ее глаза не моргнули. Он тяжело сглотнул. — Дроник! — позвал он. — Сюда, скорее!
— Зачем? — удивилась Фетида. — Зажги мне светильник.
— Сейчас, любовь моя. Сейчас.
— Мотак в порядке?
— Да. Дроник!
Врачеватель подошел к Фетиде. Парменион ничего не сказал, только еще раз провел рукой перед ее лицом. Дроник протянул руку и ощупал рану у Фетиды на макушке, осторожно надавив на нее. Она застонала. — Это ты, Парменион? — Ее голос приутих.
— Я здесь, — прошептал он, взяв ее за руку.
— Я думала, что мы все умрем, и наше счастье оборвется. И тогда я решила, что это цена за те годы, что были у нас с тобой. Боги не хотят, чтобы мы слишком долго оставались счастливы. Знаю, это странно звучит, но я поняла, что ни о чем не жалею. Ты вернул меня к жизни, вернул мне улыбки и смех. Но теперь… мы… снова победили. И впереди у нас еще годы и годы. Парменион?
— Да?
— Я люблю тебя. Ты непротив услышать это от меня?
— Непротив, — шепнул он. Посмотрел на Дроника, но на лице лекаря ничего нельзя было прочесть. — Что не так? — спросил Парменион одними губами, без звука.
Дроник встал, но дал знак Пармениону остаться. Врачеватель вышел во двор и сел на солнце.
— Ты любишь меня? — спросила Фетида, и голос ее вдруг зазвучал чисто.
Парменион почувствовал в горле ком, а в глазах — жгучие слезы. — Да, — произнес он.
— Я не… слышу… тебя. Парменион? Пар… — Ее дыхание замерло.
— Фетида! — закричал он, но она не отозвалась. Ее глаза смотрели на него. Тихо подошел Дроник и закрыл ее веки. Взяв Пармениона за руку, он вывел его на солнце.
— Почему? Ведь это была только маленькая ранка?
— Ее череп был проломлен в области макушки. Прости, Парменион. Не знаю, что еще могу сказать. Утешься тем, что она не мучилась; она не поняла, что умирает. И попытайся запомнить, что она сказала о времени, проведенном вами вместе. Не многие познали такое счастье.
Парменион не ответил. Он сел за стол во дворе и стал смотреть на фиолетовые цветы, увившие стены. Он не пошевелился даже когда прибыл Менидис и отряд фиванских солдат, чтобы унести тела головорезов. Старый офицер сел напротив него.
— Расскажи мне, что произошло? — спросил он.
Парменион так и сделал, тихо, механически. Он даже не заметил, когда Менидис встал и ушел.
Пелопид нашел его там же на закате. Фиванский военачальник сел рядом.
— Сожалею о твоей утрате, — сказал он. — Искренне. Но ты должен заставить себя встать, Парменион. Ты нужен мне. Нужен Фивам. Клеомброт появился на севере, и с ним двенадцать тысяч человек. Херей и его люди вырезаны, и дорога на Фивы открыта.
Эпаминонд стоял на склоне один и смотрел вниз, на спартанскую армию, которая расположилась лагерем на равнине Левктр, в дне пешего похода от Фив. Он медленно расстегнул под подбородком ремень простого железного шлема, снял его и положил рядом с собой на каменистый склон, садясь, чтобы посмотреть на далекие огни.
Когда ветер усиливал порывы, он мог расслышать смех со стороны спартанского лагеря и ржание их коней, пасшихся за кострами.
Завтрашний день маячил в его сознании подобно полузабытым чудовищам из детских снов. Более пятнадцати из своих тридцати семи лет Эпаминонд работал, прятался, рисковал жизнью, служа Фивам, чтобы освободить любимый город от Спартанского владычества. И он подошел так близко.
Так близко…
Теперь перед ним стояла армия из двенадцати тысяч человек — вдвое больше против Беотийского войска — и будущее Фив висело, как хрупкая драгоценность над огненной пропастью.
В Спарте он позволил себе мечтать о золотых днях. Агесилай был готов говорить — даже вел себя дружелюбно — и переговоры стремительно продвигались вперед… до того горького момента, когда он увидел поправку в Соглашении о Мире. И тогда Эпаминонд оказался пойман, как рыба в сеть. Подписание означало бы конец Беотии. Неподписание влекло за собой новое вторжение.