— Вы наемники? — спросил Филипп.
— Да, — ответил Парменион. — А ты строитель?
Филипп кивнул. — Мне сказали, тут будут бараки. Возможно, когда-нибудь вы будете размещены здесь.
— Фундамент глубок, — заметил воин, подойдя к траншее и наблюдая за работниками.
— Иногда здесь случаются землетрясения, — сказал ему Филипп, — и это ощутимо влияет на фундамент. Неважно, насколько красиво здание — без хорошего фундамента оно обрушится.
— То же самое относится и к армии, — мягко сказал воин. — Ты сражался против пеонийцев?
— Да. Славная была победа.
— А Царь сражался?
— Как лев. Как целый десяток львов, — сказал Филипп, широко улыбаясь.
Мужчина кивнул и некоторое время молчал, затем повернулся к Царю и тоже улыбнулся. — Я рад об этом слышать — не хотелось бы служить трусу.
— А вы уверены, что Царь вас наймет?
Воин пожал плечами. — Тебе понравился мой конь, государь?
— Да, он хорош… но как ты меня узнал?
— Ты, конечно, уже не тот мальчишка, которого я видел в Фивах, и я мог бы тебя не узнать. Но, так или иначе, ты — единственный человек здесь, который не работает — а это, как я полагаю, прерогатива Царей. Я перегрелся, а в глотке у меня пересохло — и было бы неплохо, если бы ты нашел место в тени от солнца, где мы сможем обсудить, зачем ты вызвал меня сюда.
— Так мы и сделаем, — сказал Филипп с широкой ухмылкой. — Но сначала позволь мне сказать, что ты — моя услышанная молитва. Ты даже не представляешь, насколько нужен мне здесь.
— Думаю, что представляю, — ответил Парменион. — Я помню юного мальчика, который рассказывал мне о стране, окруженной врагами — иллирийцами, пеонийцами, фракийцами. Солдат запоминает такие вещи.
— Ну, сейчас дело обстоит еще хуже. Моя армия так мала, что ее и армией не назвать, и врагов я удерживаю лишь силой остроумия. Боги, парень, но я так рад видеть тебя!
— Я могу и не остаться, — предупредил Парменион.
— Почему? — спросил Филипп, и холодный страх закрался в его сердце.
— Я еще не знаю, тот ли ты человек, которому я хотел бы служить.
— Ты говоришь обидно, но я слышу мудрость в твоих словах. Пойдемте со мной во дворец; там вы сможете принять ванну, побриться и освежиться. Тогда и поговорим.
Парменион кивнул. — Ты правда дрался как десять львов? — спросил он с бесстрастным лицом.
— Скорее как двадцать, — ответил Филипп, — но я скромен от природы.
Парменион выбрался из ванны и прошагал к окну, давая воде выветриться из кожи, охлаждая ее. Проведя пятерней по редеющим волосам, он повернулся к Мотаку.
— Что ты о нем думаешь?
Мотак покачал головой. — Не нравится мне видеть Царя в льняной одежде, копающегося в грязи как простой крестьянин.
— Ты чересчур долго пробыл у персов, друг мой.
— Так мы остаемся?
Парменион не ответил. Был проделан долгий путь через Малую Азию и Фракию, через реки и горы. И, несмотря на целую неделю путешествия, которую они сэкономили после встречи с Аристотелем, он неимоверно устал и чувствовал тупую боль в области старой раны от копья под правым плечом. Он вытерся полотенцем, затем лег на скамью, а Мотак принялся втирать в его спину масло.
— Он тебе понравился, так? — спросил наконец Мотак.
— Да. Он напомнил мне Пелопида.
— Скорее всего, он и кончит примерно так же, — заметил Мотак.
— О Небо, ты в скверном расположении духа, — процедил Парменион. — Что с тобой такое?
— Со мной? Ничего. Но я хочу знать, зачем покинул Сузы и оказался здесь. Мы жили, как наследные принцы; мы были богаты, Парменион. Что нам даст эта скудная земля? Македонцы никогда ничем ценным не владели. И что ты собрался здесь получить? Ты славишься как величайший военачальник по всему цивилизованному миру. Но тебе этого недостаточно, ведь так? Ты не можешь отказаться от непосильного испытания.
— Ты, пожалуй, прав. Но я тебя спрашивал, не хочешь ли ты остаться в Персии. Я тебя на аркане не тяну, Мотак.
Фиванец хмыкнул. — По-твоему, у дружбы нет цепей? А вот и есть. Настолько крепкие, что тянут меня за тобой — и твоей гордыней — в эти дебри с этими полугреками-варварами.
Парменион взял друга за руку.
— Ты пристыдил меня, Мотак. И мне жаль, что это предприятие не встретило твоего одобрения. Я сам не понимаю всех причин, которые привели меня сюда. Отчасти это был зов крови. Мои предки жили на этой земле, сражались за нее, умирали за нее; я должен был ее увидеть. Но и в твоих словах есть правда. Я знаю, как называют меня люди, но правы ли они? Я всегда вел прекрасно подготовленные армии, в большинстве случаев превосходящие противника числом. Здесь же, как ты заметил, есть вызов. Иллирийцы дисциплинированы и хорошо подготовлены, фракийцы многочисленны и свирепы, олинфийцы достаточно богаты, чтобы нанять самых лучших наемников. Какая честь будет в том, чтобы возглавить кого-то из них? Но македонцы? — он улыбнулся. — От этого я отказаться не могу, дружище.