— Конечно. Теперь, когда его армия уничтожена, его выбор невелик.
— Еще он предлагает в жены одну из своих дочерей.
— Он глупец. Я бы может и был непрочь, но мой интерес к женщинам угас лет десять назад. Однако вернемся к более важным делам; я хочу, чтобы Филипп был хорошо принят здесь, но при этом он должен понять, кто теперь хозяин положения.
— Как мне это исполнить, господин?
— Будь почтителен с Царем, но — в его отсутствие — всячески провоцируй его свиту. Было бы занятно принудить одного из них вызвать тебя на поединок. Мне, само собой, ничего не останется, кроме как удовлетворить требование гостя и дать разрешение на поединок чести. Ну а ты убьешь беднягу.
— Кого из них, государь?
— Не Никанора. Я желаю, чтобы Царь был уязвлен средне, а не пришел бы в ярость. Ярость ведет к глупости. Пусть это будет солдат, Феопарл. И пусть Пармениона вызовут сегодня вечером ко мне на аудиенцию — но Филипп не должен узнать об этом приглашении.
— Ты завербуешь его?
— Почему бы нет? Это станет дополнительным ударом для македонца. Скажи мне, что ты думаешь о Филиппе?
— Ему, кажется, не по нутру о чем-то просить кого-либо. Однако, сложно судить о нем. В нем есть некоторая харизма и он умело ею пользуется. У него холодные глаза, и я бы опасался выходить против него на бой. Но вот что касается его природы… тут я ничего не могу сказать.
— Его брат был умен, но поспешен, — сказал Бардилл. — Мне интересно, почему Пердикка оставил Филиппа в живых. Либо он не ждал никакого заговора, либо был глупцом. Опять же, почему Филипп не убил сына Пердикки? Странная семейка.
— Он не раздумывая убил единокровного брата, — добавил Григерий.
— Знаю, — вздохнул Бардилл и сел обратно на трон. — Ах, если бы я точно знал, что он предатель, то он бы не вышел отсюда живым. Но муж для Аудаты — такого подарка я и найти не чаял. Пригласи его сюда на аудиенцию. Приведи его через час.
Когда Григерий ушел, Бардилл позвал Аудату к себе. Она была долговязой, худощавой женщиной с большим носом, но хотя Бардилл знал, что многие считали её некрасивой, сам он видел в ней ребенка, которого любил с самого рождения. Она вошла в зал и обняла его.
— Ты его видела? — спросил Бардилл, держа дочь за руки.
— Да. Он симпатичный, только, боюсь, ниже меня ростом.
— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — сказал он. — И я по-прежнему не знаю, умно ли будет делать этот шаг.
— Мне двадцать семь лет, Отец. Не решай всё за меня.
— Ты говоришь так, будто двадцать семь лет — это старость. У тебя еще куча времени, чтобы родить здоровых сыновей и вырастить их. Я желаю тебе этого. Хочу, чтобы ты познала такую же радость, как я, когда растил тебя.
— Что ж, если это тебя порадует… — сказала она. Они сидели и говорили, пока не вернулся Григерий, объявив прибытие Филиппа. Аудата поспешила удалиться, но осталась ждать за тронным залом, наблюдая всю сцену через приоткрытую дверь.
Бардилл стоял перед троном, когда вошел Филипп. Македонец приблизился, преклонил колено перед Бардиллом, взял его руку и поцеловал ее.
— Царь не должен преклоняться перед другим Царем, — проворчал Бардилл.
— Но сын должен чтить своего нового отца, — ответил Филипп, встав во весь рост.
— Хорошо сказано, — согласился иллириец, махнув Григерию, чтобы тот ушел. — Подойди и сядь со мной. Нам нужно многое обговорить.
Парменион добавил листья сильфиума в кипяток, помешал лезвием кинжала. — Что это? — спросил иллирийский слуга, принесший воду.
— Растение из Македонии. Из него делают бодрящий напиток. Спасибо тебе за воду.
Парменион переместился на скамью и стал ждать, пока остудится отвар. Мотак пришел в ярость, когда узнал, что его не берут с собой, и вертелся вокруг, как сварливая старуха. — Ты будешь принимать сильфиум каждый раз перед сном? Не забудешь?
— Конечно не забуду.
— В тот раз в Египте забыл ведь. Три дня не принимал, пока я валялся в лихорадке.
— В тот раз у меня было много других забот. Мы тогда были осаждены неприятелем.
Мотак хмыкнул, всё еще с неубежденным видом. — У тебя достаточно сильфиума на пять дней — в самом крайнем случае на шесть.
— Я буду осторожен, мамочка. Обещаю тебе.
— Ну конечно! Смейся! Мы ведь о твоей жизни говорим, Парменион. Помни об этом.
Парменион забрался с ногами на скамью и расслабился, отпив охлажденного напитка. Как многие южные греки, иллирийцы пили из маленьких блюдцев. Только в Фивах персидские кубки по-настоящему обрели свой второй дом. Он допил сильфиум и откинулся на спинку, чувствуя утомление в мышцах от долгой верховой езды. Царь оставил двести своих телохранителей у горы Бабуна к югу отсюда, пообещав вернуться через пять дней. Их встретил человек по имени Григерий, во главе сотни всадников. Они стремительно проскакали ко дворцу Бардилла, и Парменион еще несколько часов не знал покоя, пока их не разместили в длинном одноэтажном строении. Он не был уставлен статуями, в нем не было садов, не было даже стойла для коней Царя; но выделенные для свиты комнаты были уютны, и к каждому вину был приставлен слуга.