— Тебе нужен мужчина. Я найду тебе такого, если пожелаешь.
— не могу себе представить ничего хуже, — сказала ясновидящая, придвигаясь к своей подруге.
В этот момент со стороны солдатского косстра послышались звуки музыки, мягкие и печальные. Зазвучала песня — не боевой гимн, но песня о любви необыкновенной нежности, сопровождаемая высокими, сладкими тонами дудок пастухов. Олимпиада встала и прошла через заросли туда, где широким кругом расположились солдаты вокруг певца и музыканта. Она вздрогнула, когда посмотрела на них: мужи войны, в нагрудниках и латах, держам мечи рядом с собой, слушали историю о двух влюбленных. Певцом был Никанор. Он увидел, как подошли две женщины, и замолчал, а солдаты встали, когда новая Царица вышла к ним.
— Нет, пожалуйста, — сказала олимпиада. — Продолжай, Никанор. Это прекрасно. — Он улыбнулся и поклонился; музыкант снова заиграл на дудке, и гоолос Никанора зазвучал вновь. Олимпиада села в круг, и Федра рядом с ней. Ясновидица вздрогнула, Олимпиада раскрыла ей свою шаль, и девушка вновь прижалась к ней, склонив голову на плечо Царицы. Никанор пел больше часа. Солдаты не кричали и не свистели, когда заканчивалась каждая песня, но в воздухе царила небывалая теплота, и Олимпиада вновь почувствовала себя ребенком, в безопасности и уюте среди этих лихих всадников. Федра заснула, прикорнув на плече у Олимпиады.
Парменион подошел и присел рядом с ней. — Я отнесу ее обратно к тебе, — сказал он тихо, чтобы не разбудить ясновидицу.
— Благодарю, — ответила Олимпиада. Когда Парменион опустился на колени и взял Федру на руки, та забормотала во сне, но, кажется, не проснулась. Солдаты притушили огни и разошлись к своим походным лежакам, когда командир пошел к повозке. Никанор открыл дверцу, и Парменион положил девушку на подушки внутри кабины, укутав ее двумя шерстяными одеялами.
— Твое пение было превосходным, Никанор, — сказала Олимпиада. — Я буду бережно хранить память об этом вечере, как ценное сокровище.
Он вспыхнул румянцем. — Мужчинам нравится слушать песни; они напоминают им о доме и семье. Не могу выразить, как много значит для меня твоя похвала. — Поклонившись, он пошел дальше. Парменион последовал за ним, но Олимпиада окликнула его.
— Посидишь со мной немного, стратег? — попросила она.
— Как пожелаешь, — ответил он. Ее огонь начинал гаснуть, и он добавил дров, разжигая яркое пламя. Первые холодные ветра зимы бродили по равнине, а в горах уже выпал снег. — Чего ты боишься? — прошептал он.
— Почему я должна чего-то боятся? — ответила она, садясь рядом с ним.
— Ты молода, госпожа. А я — нет. Ты хорошо прячешь свой страх, но он там, внутри.
— Я боюсь за своего сына, — сказала она, очень тихо, так, что он еле расслышал. — Он станет великим Царем — если выживет. Он должен жить!
— Я лишь солдат, Олимпиада. Я не могу гарантировать его полной безопасности. Но сделаю всё, что в моих силах, чтобы защитить его.
— Почему?
Вопрос был так прост, но он рассек сознание Пармениона огненной плетью. Он не мог честно ответить на него и повернулся к костру, нервно вороша его веткой. — Я служу Филиппу. А он — сын Филиппа, — ответил он наконец.
— Что ж, я спокойна. В Эпире говорят, что Македония скоро выступит на города Халкидики. Говорят, что Филипп намерен править всей Грецией.
— Я не обсуждаю планов Царя, госпожа, да и не всегда я знаю его мысли. Насколько я могу видеть, Филипп желает обесопасить Македонию. Слишком долго страной управляли извне, ее бесопасность зависела от прихоти политиков Афин, Спарты или Фив.
— Но Филипп захватил Амфиполь — независимый город?
— Нет независимых. Это был афинский анклав, дающий им подступ к Македонии, — ответил он, смущенный ее прямой манерой расспрашивать.
— А что насчет Халкидского Союза и Олинфа? От них нет опасности? Олинф имеет тесные связи с Афинами — также как и города Пидна и Метон.
— Вижу, что ты мыслительница, причем мудрее своих лет. Но ты недостаточно умна, чтобы держать язык за зубами в делах, которые не должны обсуждаться открыто. Не доверяй мне так сильно, Олимпиада. Я — человек Царя.
— Поэтому я и доверяю тебе, — ответила она. — Я — женщина Царя. Жизнь моего сына зависит от того, выживет ли он. Если погибнет Царь, разве новый Царь по македонскому обычаю не убьет всех отпрысков своего предшественника?
— Так было, госпожа, но ты будешь удивлена, узнав, что Филипп не убил сына своего брата. Однако я хотел тебе сказать, чтобы ты не доверяла никому. Ни мне… ни Никанору… никому. Все вопросы задавай самому Филиппу.