— Ну, он всю ночь вел себя умно, — ответил Мотак. — Он ценит тебя и твои таланты. И у него достаточно сил, чтобы одолеть свои основные желания. Но кто он такой, Парменион? Чего он хочет? Македония сильна — уже никто не усомнится в этом. Но армия по-прежнему растет, офицеры ходят по деревням, собирая рекрутов, — Мотак пригубил вино, затем выпил его единым залпом. Откинувшись на спинку скамьи, он указал на разложенную на широком столе карту. — Ты просил меня собрать сведения о приграничных областях вокруг Македонии. Теперь у нас постоянный поток вестей от торговцев, путников, странствующих актеров, строителей и поэтов. Знаешь, что происходит в Верхней Македонии?
— Конечно, — ответил Парменион. — Филипп строит линию городов-крепостей на случай будущих иллирийских нашествий.
— Верно. Но он также сгоняет всех, в чьих жилах течет иллирийская кровь, с земель, на которых они жили веками. Необьятные запасы леса, долины и пастбища — все было украдено у владельцев. Некоторые из изгнанников — бывшие солдаты Македонской армии.
Парменион пожал плечами. — Веками иллирийцы были кровными врагами македонян. Филипп пытается положить конец противостоянию — раз и навсегда.
— О, да! — хмыкнул Мотак. — Но я все вижу, я не полный дурак. Но кто получает эти земли? Они достаются Царю, или Атталу. Прошлым месяцем три пелогонийских торговца лесом были лишены своих владений, своих земель, своих домов. Они жаловались Царю; но еще до того, как жалоба могла быть услышана, их таинственным образом прикончили — вместе с их семьями.
— Довольно, Мотак!
— Вот именно, — ответил Мотак. — Но я спрашиваю еще раз, чего он хочет?
— Не могу тебе ответить. Сомневаюсь, сможет ли на это ответить сам Филипп. Но я думал об этом, дружище. Армию нужно кормить. Солдатам нужно жалованье. Сокровищницы Филиппа не переполнены; поэтому он должен обеспечить своих воинов победами и добычей. Но в этом есть смысл. Народ силен лишь тогда, когда растет. После этого начинается спад. Почему он тебя так беспокоит? Ты же видел, как Спарта и Афины боролись за главенство, видел, как Фивы боролись за то, чтобы править всей Грецией. Так что теперь изменилось?
— В общем, ничего, — согласился Мотак, — за исключением того, что я стал старше и, надеюсь, умнее. Эта земля очень богата. Если пламя Македонии раздуть как следует, то оно разожжет всю Грецию. Но сейчас земледельцев прельщает Пелла и военные трофеи, и боевых лошадей разводят больше, чем овец и крупный рогатый скот. все, что я вижу впереди — это смерть и война. И не потому, что страна в опасности — а всего лишь потому, что надо удовлетворить жажду славы варварского Царя. Тебе не нужно объяснять мне, чего он хочет. Он намерен покорить всю Грецию. Фивы снова будут в осаде. Он нас всех превратит в рабов.
Фиванец поставил свой кубок с вином и устало поднялся на ноги.
— Он не так зловещ, как тебе кажется, — заметил Парменион.
Мотак удыбнулся. — Попытайся смотреть на него не как на свое отражение, Парменион. Ты хороший человек, но ты — его меч. Доброй ночи, друг. Завтра мы будем говорить уже о более приятных вещах.
Косматые тучи висели над Пеллой как клубы дыма, отдаленный гром гневно сотрясал небеса, когда Олимпиада осторожно пробиралась к скамейке под дубом на краю южного сада. Она двигалась медленно, поддерживая правой рукой живот, часто останавливаясь, чтобы потянуть спину.
Ее дни с Филиппом были непостоянны, переходили от ласковых прикосновений и щедрот к внезапным приступам ярости, когда лицо его краснело, а зеленые глаза излучали гнев.
Будь я такой же стройной, как прежде, я бы его покорила, говорила она себе. И я снова буду стройной. Смешно подумать, как изменилась ее величественная поступь, став развалистой, и она не могла теперь обнять мужа, прижавшись вплотную, чтобы возбудить его. Ибо в ее способности возбуждать состояло ее могущество. Без нее Олимпиада чувствовала себя потерянной, беззащитной.
На длинной скамейке под дубом были подушки, и она растянулась на них, чувствуя, как рассасывается боль в основании спины. Кажется, каждое утро все эти месяцы ее рвало — каждую ночь ее желудок выворачивался, оставляя во рту вкус желчи.
Но последние несколько дней были еще хуже. Ее сны прерывались, и она слышала, будто ее ребенок плачет, как бы с большого расстояния. И на рассвете она просыпалась, думая, что ребенок умер у нее внутри.
Она пыталась найти утешение в компании Федры, но ее подруга часто отсутствовала во дворце, проводя часы — и даже целые дни — с Парменионом. Это изумляло Олимпиаду, которая знала, как ее подруга не выносит прикосновения Мужчины.