Аристотель открыл свои глаза в тот самый момент, когда демон приблизился к Дерае.
— Нет! — прокричал он. Световое копье пронзило грудь существа, отбросив его назад, к дальней стене, кожа его запузырилась, и пламя вырвалось из раны. В считанные мгновения огонь охватил чудовище, и черный дым заполнил комнату.
Маг встал с кровати, меч из золотого света появился в его руке. Быстро переместившись вперед, он прикоснулся клинком к горящему чудищу, и оно тут же исчезло.
Коридор пропал, стены комнаты вновь появились; Аристотель посмотрел на расчлененный труп Левкиона.
— Ты сражался отважно, — прошептал маг, — потому что этот, верно, был не единственным. — Меч растекся в руке Аристотеля, став огненным шаром, который он положил Левкиону на грудь. Все раны на теле зажили, и голова приросла на место. — Для Дераи будет лучше увидеть тебя таким, — сказал Аристотель мертвецу, протянув руку, чтобы закрыть мертвые глаза. Пошарив в сумке, висевшей у него на боку, он достал серебряный обол, который вложил Левкиону в рот. — Для паромщика, — сказал он с теплотой. — Пусть твой путь приведет к свету.
Вернувшись к кровати, Аристотель взял Дераю за руку, призывая ее обратно домой.
Пелла, весна, 356 год до Н.Э
Мотак был у кровати, когда случилось чудо. Краска вновь подступила к лицу Пармениона, тело наполнилось силой, и более того — его волосы погустели и потемнели, а морщины у его глаз, носа и подбородка начали отступать и исчезли совсем.
Он выглядел моложе, лет на двадцать. Мотак не мог поверить своим глазам. Вот его хозяин и друг умирает, и вот уже он выглядит сильнее и моложе, чем был за все последние два десятилетия.
Подняв запястье Пармениона, он пощупал пульс. Сердце билось сильно, ритмично.
В этот миг невообразимый возглас пронесся над заполненной солдатами площадью. И он становился все громче и громче.
Парменион заворочался и пробудился. — Боги и богини Олимпа, я не могу поверить! — воскликнул Мотак.
Парменион сел, обнял друга, почувствовав слезы Мотака у себя на лице. — Я вернулся. И я здоров. Почему там кричат приветствия?
— Царский сын родился, — сказал Мотак.
Парменион отбросил покрывавшее его тело одеяло и подошел к окну. Тысячи солдат окружили дворец, хором выкрикивая имя наследника престола.
«Александр! Александр! Александр!»
ТЕМНЫЙ ПРИНЦ
КНИГА ПЕРВАЯ, 352-й год до Н.Э
ПОСВЯЩЕНИЕ
"Темный Принц" посвящается Энтони Читэму, стратегу, за его постоянную поддержку и воодушевление, а также всем моим друзьям в Random Century, прошлым и настоящим.
Благодарю также Чарон Вуд, моего издателя Джину Маунд и первых читателей Вэлери Геммел, Эдит Грэм, Стеллу Грэм, Стэна Николса и Тома Тэйлора, советы которых на протяжении создания книги были неоценимы.
Пелла, Македония, лето
Золотоволосый ребенок сидел один, как обычно, и гадал, погибнет сегодня его отец или нет. На некотором расстоянии, за дворцовым садом, его нянька разговаривала с двумя стражами, которые охраняли его в дневное время. Солдаты, суровоглазые воины, не смотрели на него и нервно отстранялись, когда он появлялся рядом.
Александр привык к такой реакции. В свои четыре года он уже понимал это.
Он с грустью вспоминал события трехдневной давности, когда его отец, снарядившись на войну, подошёл к нему в этом самом саду, в сияющем на солнце нагруднике. Доспех был так прекрасен, что Александр протянул руку, чтобы потрогать сверкающие железные пластины, обрамленные золотом, с шестью золотыми львами на груди. Но когда он потянулся к ним рукой, Филипп резко отстранился.
— Не трогай меня, парень! — проворчал он.
— Я не пораню тебя, Отец, — прошептал принц, глядя снизу вверх на обрамленное черной бородой лицо с ослепшим правым глазом, похожим на огромный опал под уродливым шрамом на лбу.
— Я пришел попрощаться, — буркнул Филипп, — и сказать, чтобы ты был прилежным. Учи уроки как следует.
— Ты победишь? — спросил ребенок.
— Победа или смерть, парень, — ответил Царь, встав на колено, чтобы посмотреть сыну в лицо. Он, казалось, смягчился, хотя выражение его лица оставалось напряженным. — Есть на свете такие, кто не верит, что я одержу победу. Они помнят, что Ономарх взял верх во время последней нашей схватки. Но… — его голос понизился до шепота, — когда стрела вонзилась мне в глаз при осаде Метоны, они говорили, что я не жилец. Когда я свалился с лихорадкой во Фракии, эти люди клялись, что сердце мое остановилось. Но я македонянин, Александр, и я так просто не умру.