Вдруг западали первые капли, затем послышался раскат грома. Жеребец Аттала стал на дыбы, едва не скинув македонянина. Молния трезубцем рассекла небо, и началось светопреставление. Кони шли теперь пригнув головы, всадники насквозь промокли, и беседа стала невозможной.
Глянув влево, Аттал увидел лежащее на траве тело с ногами, напрочь лишенными плоти. За ним лежало второе, и еще одно. Аттал потянул руку вправо, похлопал Пармениона по плечу и указал на трупы. Спартанец кивнул, но ничего не сказал. Почти всё утро они ехали дальше по пустынному полю боя, и вот наконец дождь затих и свет солнца просочился сквозь разорванные тучи.
— Их были тысячи, — проговорил Аттал, оборачиваясь, чтобы посмотреть на равнину. — Даже оружия с них не сняли.
Парменион осадил коня. — Я думаю, решающее сражение произошло вон там, — сказал он, указывая на низкую цепь холмов. — Но — судя по тому, как расположены трупы — правый фланг был сломлен, и проигравшая армия побежала на запад. Им наперерез выступила конница, и они попытались отбиться. Пленных тут не брали, и проигравших перебили всех до одного.
— Не так уж этот мир и отличен от нашего, — проговорил Аттал с натянутой улыбкой. Но она быстро исчезла с его лица.
— Ты не прав. Эта война не похожа ни на одну из тех, что я видел, — проворчал Спартанец, оглядывая своими светлыми глазами поле битвы. — Это не обычное завоевание; это — бойня. Я бы не хотел принимать участие в подобном конфликте.
Аттал спешился и подошел к ближайшему трупу, присев, чтобы поднять щит мертвого воина. Щит был сработан из дерева, окован бронзой и выкрашен в синий цвет. По центру были нарисованы две змеи, зажатые в человеческом кулаке. — Видел когда-нибудь подобное? — спросил он, протянув щит Пармениону.
— Нет. Но это, должно быть, изображает убийство Гераклом змей в его колыбели. Может, это здешние Фивы; у нас они рисуют на щитах дубину Геракла.
— Я ничего не могу опознать, — сказал Аттал, пошевелив ногой под телом и перевернув его на спину. Подняв запыленный шлем, он повертел его в руках. Шлем был кожаный, обложенный тонкими листами из чего-то вроде светлой бронзы. На нем не было ни гребня, ни плюмажа, ни нащечников для защиты лица, только два плохоньких вороньих крыла, кое-как прикрепленных по бокам, и тонкая металлическая полоска, вертикально спускавшаяся с налобника. — Дрянная работа, — сказал Аттал, — и эти крылышки ни на что не годятся, — заметил он. — Взгляни на наносник. Он слишком тонок, чтобы защитить лицо. Вся эта хреновина бесполезна — как бедолага и сам понял перед смертью, я полагаю.
Бросив шлем на землю, Аттал вскочил обратно в седло. — Тела лежали тут несколько недель, а может месяцев. Почему их не обобрали?
— Видимо, не осталось никого, кто бы их обобрал, — произнес Парменион.
Черные тени заскользили по траве. Парменион поднял взгляд и увидел бледные фигуры, парящие высоко в небесах, движущиеся на запад, медленно взмахивая огромными крыльями. Несмотря на высоту, на какой они летели, и на яркий солнечный свет, не было сомнений, что они существенно превосходили размеры человека.
— Во имя Гекаты, что за?… — прошептал Аттал.
Существа соединились со второй группой, прилетевшей с севера. Прикрыв глаза, Парменион увидел еще чудовищ, летящих с юга и запада. — Они летят со всех сторон, — произнес он.
— Похоже, направляются к лесу. Вот что я скажу, Парменион, не нравится мне этот мир.
— Мне тоже, — согласился Спартанец, пустив коня рысью. Аттал собирался последовать за ним, но тут заметил другой труп, лежащего на спине лучника, лицо которого обклевали вороны. Спешившись, македонянин снял с него кожаный колчан и взял из холодных рук его короткий костяной лук. Закинув колчан за плечо, Аттал вскочил на серого и поскакал за Спартанцем.
Ему было приятно вновь держать в руках лук. Замечательное оружие. Тихая смерть, с минимальным риском для убийцы. Спина Спартанца была прямо перед ним, и Аттал представил себе, как стрела вонзается Пармениону в мозг. Нет, подумал он. Ни в коем случае я не стану убивать его таким способом. Мне надо видеть выражение его лица. Хочу увидеть, как с него смоются вся эта спесь и гордость.
И я это увижу, пообещал он себе. Как только отыщем мальчишку — и путь домой.
Хирон шел вдоль ручья, отягощенный мрачными думами. Всемирное Заклятие уходило неимоверно быстро. По всему миру оставалось меньше сотни мест, где первобытная магия еще просачивалась из камня или дерева. В Ахайе их осталось всего семь.
Опустившись на колено у воды, он зачерпнул ее руками и стал пить. Филиппос был добрым, вежливым ребенком, легко обучающимся, еще легче впадавшим в веселье. Однако зло внутри него, Дух Хаоса, окончательно взял над ним верх, уничтожив в нем всё человеческое, всё, что понимало добро и красоту.